Часть первая. Ночь, которая не кончается

— Ты пойдёшь завтра со мной?

Сван уже спал, когда услышал вопрос Пэнни.

— Куда? — сонно переспросил он, поворачиваясь на бок. Простыня под щекой — шёлк, прохладный и скользкий.

— На художественную выставку, завтра, в центре. Туда все идут. А меня Ребекка пригласила, и, кстати, тебя тоже, но я не хочу идти одна. Я всегда хожу одна. Мне кажется, ты меня стыдишься. Может, мне стоит перекраситься, раз уж тебе не нравится мой цвет волос? И я обязательно надену то короткое чёрное платье, которое тебя заводит. Если не пойдёшь, меня опять спросят, не расс…

— Я пойду! — согласился Сван. Скорее из желания, чтобы Пэнни замолкла. — Спи… — добавил чуть позже, почувствовав: женщина хочет продолжить монолог.

Пэнни обиженно засопела — носом, громко, назойливо, — но больше не заговорила, притворившись спящей. А вот сон Свана ушёл. Привычно растянувшись на шёлковых простынях, спиной ощущая горячее прикосновение женского тела, он смотрел в окно, размышляя над самой непостижимой загадкой природы. Женщинах…

Пэнни восхитительная в постели, не имела равных и в роли хозяйки вечеринок. Фантастическая женщина — и просто находка для любого мужчины его рода деятельности. Имевшая один, но весьма весомый недостаток. Она не умела молчать. И если на вечеринках этим привлекала внимание, то в обычной жизни уследить за скачками её мыслей — безумие. Вот сейчас. Заговорив о выставке, она успела сделать свой вывод насчёт его якобы мнения о цвете её волос. Пообещала надеть платье, которое его заводит. Кстати, он совершенно не помнил, о какой тряпке речь. И главное, почему-то решила, что он её стыдится. А у него в мыслях этого не имелось.

И вообще! Какого чёрта она завела этот разговор именно ночью? Неужели не могла подождать и спросить утром, за завтраком? Так ли обязательно будить его сейчас?!

Но вот меж лёгких занавесей проскользнул лунный луч, упал на ковёр и замер там, словно нежась в мягком ворсе. В молочно-призрачной ленте тут же затанцевали встревоженные дыханием ночи пылинки, навевая мысли о сказочном бале фей и эльфов и уводя за собой в страну сновидений…

Часть вторая. Картина

Выставка оказалась именно такой, как он предполагал: душной, переполненной людьми, которые говорили о вещах без малейшего значения. Пэнни тут же унеслась вперёд, стрекоча с кем-то из знакомых, а Сван остался предоставлен сам себе.

— Да, да, я смотрю! — ворчливо отозвался он на чей-то вопрос, хотя его никто ни о чём не спрашивал. Пэнни, успокоенная его словами, тут же расцвела и в пару мгновений вновь исчезла в толпе, скопившейся неподалёку. Подозревалось, что там стоит автор работы. Но Свана это не интересовало. Говоря честно, он уже раскаивался, что поддался слабости и согласился сюда прийти.

Он никогда не испытывал особого трепета к какому-либо роду искусства. С одинаковым настроем слушал классическую музыку и самые невероятные на данный момент направления. Читал книги, когда удавалось отвлечься от работы, и если под рукой оказывалось что-либо для этого предназначенное: от порножурналов, где попадались неплохие рассказы, до словарей с их заумными вступительными статьями…

Но, как выяснилось, именно художества красками интересовали его меньше всего. Он просто не представлял ценность для кого бы то ни было полотен грубой ткани с наложенными слоями масляной краски. Не вдохновляли ни романтические пейзажи, ни портреты незнакомых людей, ни глупые натюрморты.

Взяв с подноса мимо проходившего официанта бокал шампанского, Сван продвигался по центру галереи подальше от любителей этого непонятного ему искусства. Пытался найти убежище до конца вечера, надеясь, что Пэнни, занятая поиском автора и общением с друзьями, не станет отвлекаться на то, чтобы найти и привлечь к обществу его.

Выставка располагалась в длинном, как гигантский коридор, зале, на стенах которого висели картины. Друг напротив друга. Словно бы соперничая. Впрочем, после пятого или шестого бокала шампанского, выпитого вперемешку с вином, Свану начало казаться: картины не соперничают, а сотрудничают. Портреты беседуют — он почти слышал их шёпот, похожий на шуршание сухих листьев. Любопытные мальчишки перебегают с одного изображения на другое, мычат коровы — низко, протяжно, пахнет сеном и молоком. Чирикают невидимые птицы, прячась под густой кроной рисованных деревьев. И это совсем его не удивляло, поражало лишь, что другие посетители выставки этого не замечают.

Очутившись в одиночестве в погружённой в полумрак дальней части зала, Сван не удивился. «Возможно, скоро конец», — подумал он, облизывая пересохшие губы — на вкус горечь вина и соль. Поискал взглядом официанта. Но в своём желании остаться одному оставил позади и этих замечательных по своей профессии людей. Возвращаться к толпе не хотелось, и Сван ещё раз огляделся.

И увидел Её. Огромную картину, почти два на полтора метра, освещённую двумя плоскими потолочными светильниками. Свет которых, казалось, исчезал в самом полотне — в изображённом тёмном озере, в чьей поверхности отражался ровный белый свет далёких звёзд, пробивавшийся меж ветвей высоких деревьев, словно почётным караулом окруживших стоящую на берегу фигуру.

Девушку, чьё лицо скрывали длинные волосы, легко парившие на ночном ветру. И лишь короткие прядки чёлки аккуратными завитушками вились вокруг круглого личика под лёгкую переливчатую музыку, несшуюся откуда-то издалека — звук напоминал далёкий колокольчик или звон капель о стекло. Навевал мысли об одиночестве, ожидании и надежде…

Сван стоял как заворожённый. Впервые в жизни смотрел на картину не как на «грубую ткань с краской», а как на окно в другой мир. Показалось — девушка на берегу шевельнулась. Всего на миг. Но он готов поклясться.

— Вы купите её, — сказал кто-то за спиной. Голос старческий, с хрипотцой. Сван обернулся. Пожилой мужчина в старомодном сюртуке улыбался. От него пахло нафталином и старым деревом. — Это последняя работа Джиллианы Мэй. Она умерла через неделю после того, как закончила её. Говорят, вложила в это полотно всю себя. Буквально.

— Сколько? — спросил Сван, сам не понимая, зачем задаёт вопрос.

Назвали сумму. Обычно Сван дважды подумал бы, прежде чем выложить такие деньги за бесполезную вещь. Но алкоголь притупил рациональность, а взгляд девушки с картины словно гипнотизировал.

— Я беру её, — услышал он собственный голос.

Пэнни он решил ничего не говорить. Сюрприз, в конце концов.