На глазок

Если бы стало кому занятно расспросить у меня про бабушку, чем она, собственно отличалась от других, то первое. что пришло бы на ум - не умение печь пироги с капустой, от одного запаха которых глаза будто затягивало масляной плёнкой, так что человек делался вроде бы не в себе, а в ум входил уже чересчур сытым, минуя приличие – откинувшимся на спинку кресла, с расстёгнутыми пуговками жилета или расслабленным пояском, да к тому же - едва способным рассуждать о чём-либо, кроме как «об умном» или о политике.

И чего только бабушка не умела. Всякое дело льнуло к ней. Любой цветок старался поскорее подрасти и распустить бутон, дабы коснуться бабушки поутру. Да что там говорить, коли самый обыкновенный отрез невзрачного ситца, либо драпа в её руках немел от счастия быть раскроенным и облечь неказистую от рождения фигуру любой дамы так, как умела только бабушка - манкируя природными недостатками.

Помнится, бегло сличив облик заказчицы с принесённой тканью, бабушка любовно разглаживала отрез, будто успокаивая его, и кроила без лекала, мыла и мела, на глазок. Бывало, что новенькие заказчицы охали, завидев такое дело. Достать отрез в те годы было удачей, а бабушка без колебаний и верной рукой с занесённой в ней огромными портняжными ножницами, отсекала лишнее. Без пиетета и причитаний.

Я обожал наблюдать за бабушкой в такие минуты, и всякий раз про себя ухмылялся на приходящих дам. Дождавшись же, покуда бабушка докроит, не забывал похвалить её особенным манером:

– Мы также снежинки с тобой вырезываем, правда, ба?!

– Правда! – улыбалась в ответ бабушка и требовала вдеть нитку в иглу. – Глаза уже не те... – обращаясь к заказчице, добавляла бабушка. – Сейчас наживлю, примерим на вас, а завтра заберёте.

– Завтра?!!! - изумлялась дама.

– Нужно сегодня? – интересовалась бабушка лукаво.

– Нет-нет! – отчего-то пугалась дама и объясняла, что ей говорили, будто бабушка скоро делает, но не верилось, что это в самом деле так.

Бабушка к тому времени, с ловкостью фокусника, уже заканчивала наживлять выкроенное и тянулась примерить на даму, ибо торопилась. Заказчица продолжала изумляться, а я лишь улыбался, отлично понимая. отчего такая спешка.

Моя дорогая и любимая бабуля старалась поскорее закончить любое занятие только для того, чтобы сесть, наконец, в дедушкино кресло и продолжить читать новую книгу.

Я часто сопровождал её в библиотеку и помогал тащить набитую книгами сумку. Причём, мы возвращали тома на полки читальни не только прочитанными, но подклеенными и с закладкой промеж страниц, для будущих читателей, которые, судя по нашему с бабушкой опыту, не церемонились и даже могли сподобиться насыпать или наплевать в книгу подсолнечной шелухой, вымарав не одну строчку из повествования, а то и вовсе - вырвав кусок.

Когда наступало затишье промеж домашних и прочих дел и бабушка усаживалась читать, оставалась, всё же, ещё одна помеха сему приятному времяпровождению. В моём лице, разумеется. Отвлекая бабушку от чтения, я задавал ей вопросы обо всём на свете, а она, попридержав строчку ноготком, дабы та не улизнула сверчком под плинтус корешка, оборачивалась ответить.

И ведь не накричала ни разу, не нахмурилась, не потребовала отстать. Бабушка отвечала подробно и обстоятельно, без недоговорок и околичностей, по сути и по правде.

Спустя более полувека, я понимаю, почему бабушка была столь терпелива со мной. Она обладала главным умением, которое, как водится, выпадает на долю не всякого. Имеется в виду то, самое трудное умение любить человека таким, каков он есть, не перекраивая по чужим и собственным лекалам, а прямо так - всего, целиком, прикинув его ценность на глазок.

Серёжа

«Давай так договоримся, если, не дай Бог что, -

я его усыновлю, но пока не будем об этом.

Я очень надеюсь, что этого не понадобиться.»

(Из личной переписки автора)

Когда это случилось, сердце дало знать о том тем, что затихло. В очередной раз напугав неизбежностью конечности и бесконечными, безысходными мгновениями скорбного молчания. Того, что не длиннее судьбы, и не короче приличия. А после - сердце стало жить дальше. С болью и перебоями, в попытках залатать образовавшуюся брешь, что непросто. Ибо не наловчилось покуда человечество обходится без упований на будущее. А кто, как не дети, продолжая людской род, - олицетворение надежды. Той самой, от которой так легкомысленно отрекаемся в юности, а позже, как уже надорвёмся тою лёгкостью, с надрывным же чаянием обустраиваем немалую долю участи в расчёте только на него. Иначе же... иначе всё напрасно! Ни для чего.

...Он был поздним, единственным, долгожданным, болезненным и болезненно любимым ребёнком. Когда был малышом, взрослые раздумывали, как защитить его, в случае чего.

– Что станется с ним, если не станет нас? – металась мать, и подруга клятвенно обещала перехватить мальчишку, как знамя, «в случае чего».

– У него и квартира будет и дом... – продолжала уговаривать беспокойная мать, а подруга злилась, «на все эти глупости» и убеждала, что возьмёт мальчика просто так, одного, без «участка и надворных построек». Из любви и верности, из дружеского расположения. Да просто потому, что иначе - никак нельзя!!!

К счастью, мальчишка вырос дома.

В будни учился и помогал по хозяйству, праздники проводил сперва с родителями, а потом и с друзьями, но в День Победы всегда сопровождал отца к мемориалу в Кинель, поклониться тётке Прасковье, потерявшей в Великую Отечественную девятерых сыновей, и не выдержавшую этого горя1.

Надо ли говорить, что весь путь домой парнишка втолковывал отцу про то, что случись что, он не будет отсиживаться за спинами немолодых родителей... Будто готовил их к грядущему, будто бы знал.

И... когда пробил его час, оставив поседевших в одночасье отца и мать, мальчишка встал на защиту Отечества.

Он был одним из немногих, встретивших рассвет 1 января 2023 в полной боевой готовности после обстрела Макеевки. Он же был командиром танка, выжившим после прямого попадания ракеты, а когда, после очередного ранения, не смог вернуться в танковые войска, сумел приручить «птичку», и спасал жизни, спас немало, да и делал бы это по сей день, если бы в конце прошлого декабря дверь Вечности не скрипнула, приглашая его войти...

Когда иные беззаботно режут лезвиями коньков лёд, никуда не торопясь расчерчивают лесные поляны лыжнёй, сидят, приобняв подругу, в кино или просто - вдыхают свежий тихий вечер через приоткрытое окно... мне представляется, как он, невысокий и некрепкий, сгибался под тяжестью рюкзака размером едва ли не в половину своего роста, прокладывая тропу до передовой. Каждый день. Каждый Божий день.

После того, как... Новый Год перестал быть праздником. Не знаю, что может заставить полюбить его вновь, кроме Победы, что несут в рюкзаках за спиной дети, которых нам было не дано усыновить.