Не зря…

Никого не спросясь, вышло лето вперёд. Всего на два шага, на два дня, а вот подишь ты, – уже и оно. Смущается покуда, осторожничает, будто извиняется за то, что пришёл его черёд.

В ожидании птенцов, понукают друг другом ласточки. В шутку, понарошку, вполсилы, ибо вскоре не достанет мочи не то на игрища, но даже на сновидение. Единственно – писком птенцов будут полны дни, да как наполнить раззявленные бездонные кошельки вечно несытых ртов с золотыми ободочками. И из гнезда полные авоськи, как уверение в том, что всё идёт по заведённому – растут детишки, крепнут, величают собою зримое естество1.

Лягушка, подобравши под грудь лапки и втянув бледный животишко,следит с берега за тем, как нечто раскачивает рыхлой вязки плед ряски, и кажется даже, что давит в себе нервные горестные вздохи, покусывая его. Не доискавшись – кто её новый сосед, порешила лягушка не тревожиться до времени, как не обнаружит тот своего характера, но на всякий случай отстранилась прилично. Ибо не след одинокой лягушке, да в одном пруду с незнакомцем. Хорошо, шмель кружит подле чистотела на берегу. Так что не вовсе одна.

Шмель, выказывая осведомлённость, облетает бабочек, любующихся бутонами вросшего в берег пруда шиповника, приоткрывшими в полусне розовые губки. Кому как не ему знать, сколь скоротечно цветение. Негоже быть помехой любованию.

Тут же, неподалёку – бронзовик с исцарапанным забралом надкрылий. Вырвавшись из когтей очередной птицы, взыскует утешения от дум, перебирая ржавое соцветие калины. Муравьи бесцеремонно заявляют права на ту же самую ветку, но жук уверен в себе, покоен от того, и муравьи оставляют попытки докучать, покорные его твёрдости.

Убеждения, особливо чужие, – дело тёмное. Умеренная их незыблемость, всё же способна заронить сомнение, и от того-то не всякий решиться не принимать их в расчёт.

И уж вовсе без церемоний, жук-олень упорен в стремлении покорить платО ладони. Не из тщеславия, но взыскуя тепла рукопожатия, а то и ласки, прикосновения пальца по благородного сияния, чуть шершавой, натруженной стараниями спине…

И это всё… всего-то – за какие-то два днИ лета! Не зря они, исчисляемые летами, годы, ох, не зря…

Проба

Отыщется ли в недрах памяти читателя про то, что «пробы некуда ставить» в отношении кого-либо? Коли нет, то он непростительно юн. И не было в его жизни тех, кто с первого взгляда мог определить цену человека, его суть. И можно было довериться вполне мнению свыше и не трудиться проверять «на вшивость», ибо всё понятно и так, – непутящий гражданин, беспутный, не стоит доброго слова…

Хотя… Кто дал нам на то право? Есть ли оно?! И неужто мы сами без изъянов, и не сыщется во всём свете никого, который не скривил бы сжатых в брезгливой гримасе губ при упоминании об некоем нашем промахе или снесённой от нас, отчего-то неведомой нам обиде, либо совершённом походя, даже случайно… но случившемся однажды! А и напомни нам про имевшее место постыдное, протиснувшееся промеж нашей непреходящей праведности… Толку-то! – не вычеркнешь уже. Как не вернуть на место осыпавшихся лепестков мака, похожих на крашеные ноготки.

Нельзя требовать от людей жить их жизнь сторонним интересом. Насильно – неможно. Быть дровами в печи чужого беспокойства и страстей – та ещё докука2. И хотя люди по большей части ведОмы и невЕдомы им истинные причины той власти, которой наделён некто, ведущий за собой, стоит озаботиться, всё же – а куда? Ведь что, ежели в пучину, в пропасть, на край, за которым погибель. Судьба, выданная нам на откуп, – не за мзду, за её саму! Бережнее надо с нею, наверное. Наверняка так.

Облако над печной трубой мнится серебряной табличкой на двери дома, за которой не слышна незамысловатая возня жильцов. Табличка та совершенно чиста, не определились покуда с её участью. Потому – кто мы такие, чтобы ставить пробы? Нам самим не достанет сроку выплавить из души примеси. Все. Из своей.

Вперёд, только вперёд…

Меня тут осенило на днях, что давно уж забыт вкус кофе с лимоном. Нынче в фаворе кофе под молочной пенкой, либо напротив, но чаще – седой недолгий выдох чёрного мешает лампочке на потолке рассмотреть своё отражение в зеркале чашки. Зато я откровенно любуюсь густым цветом кофе с заметным едва оттенком вишни и гвоздики. Но, дабы не дать озябнуть нам обоим, недолго смакую вкус сваренного вкрутую кофе.

Лишённый заметной горечи и кислоты, он принимается будоражить кровь ровно настолько, насколько это необходимо, и лишь до того часу, когда будет сварена следующая чашка. Традиция, понимаешь, ритуал, дурная привычка, если хотите, – зависимость.

А всего каких-то пол века назад, когда весь кофе мира просыпался в районе Елисеевского, он мог-таки оказаться в любом, – лотерея! – из предпраздничных продуктовых наборов буфета Уха, – учреждения, плотно занимавшегося проблемами математики, где всё больше чаёвничали, а кофе приберегали для пофорсить перед барышней, накануне предзащиты диссертации или на юбилей.

Последняя горсть кофейных зёрен, потерявшая уже почти нездешний аромат, со вздохом перемалывалась в доставшейся по наследству от прабабушки ручной кофемолке, и залитая водой с «была не была» отправлялась кипеть в ковшике для молочных каш, другой посудины не бывало. Чёткий, не допускающий возражений совет бывалых «трижды довести до кипения», бывало позволял части кофе улизнуть на плиту, а в остальном…

Чашка из парадного сервиза, подсохший, прозрачный почти штурвал лимона, недорезанный столбик рафинаду, облокотившийся о край картонки за «только посмотреть». Кем казались мы себе тогда? Чудаковатыми богачами, что на спор отвергают условности и удобства? Романтиками, искателями приключений? Да какая разница! Мы были молоды. И невольно бравировали этим перед вечностью, не понимая того, что это она играет с нами в поддавки.

Кофе с лимоном… А не попробовать ли снова встать на тот капитанский мостик, крутануть благоухающий цедрой штурвал, – не цельный, не голландский, а клееный из феронии3, и поперёк воланов волн, как наперекор судьбе. Вперёд, только вперёд.