Пролог

Она не спала третью ночь.

Не потому что боялась — страх приходит раньше, когда ещё есть силы бояться. Сейчас не осталось ничего. Пустота внутри, звонкая, как стекло на ветру. Анна сидела на кухне, подобрав ноги под себя, и смотрела в тёмное окно. За окном — Нефтяники, частный сектор, редкие фонари. В соседнем доме погасили свет в половине двенадцатого. Сейчас — начало четвёртого.

В спальне спал Денис. Перед сном попросил не закрывать дверь. Анна пообещала.

На столе лежал телефон. Виктор звонил четырнадцать раз за вечер. Пятнадцатый звонок она сбросила, не глядя. Потом пришло сообщение: «Ты же знаешь, я всё равно приду». Анна прочитала, удалила, заблокировала номер. В пятый раз за месяц. Он находил новые сим-карты быстрее, чем она успевала менять блокировки.

Когда-то она верила, что это любовь. Красивая, ревнивая, с букетами и клятвами. Потом букеты сменились допросами — где была, с кем говорила, почему задержалась на пятнадцать минут. Потом он взял её телефон, пролистал переписки, разбил экран о стену. Потом она ушла. Потом он нашёл её в Новосибирске. Потом она переехала в Омск, к матери поближе. А он нашёл снова.

Стеклянный дом. Она сама его построила. Каждая уступка — ещё одна прозрачная стена. Каждый раз, когда она говорила «ладно, прости» — ещё одна дверь, которую он мог открыть снаружи.

В половине пятого скрипнула калитка.

Анна подняла голову. Сердце ударило в горло, но она не шевельнулась. Дверь в спальню — приоткрыта. Денис спит. Ей нужно, чтобы он спал.

Шаги на крыльце. Три ступеньки. Виктор знал, что замок хлипкий — в прошлый раз она поменяла, но он вскрыл за минуту. Сейчас просто стоял и дышал с той стороны. Анна видела его силуэт через матовое стекло: плечи опущены, голова чуть наклонена, как у быка перед броском.

— Анют, открой. Я просто поговорить.

Она молчала.

— Ты же знаешь, я не уйду.

Она знала. Она много чего знала. Например, что у него в бардачке лежат наручники — табельные, ещё с ЧОПа, он их не сдал при увольнении. Что он пьёт третью неделю, мать его видела у ларька на Московке. Что участковый разводит руками: нет состава, нет побоев, нет свидетелей.

— Там Денис спит, — сказала она тихо. Голос не дрогнул. — Уходи, Вить. Пожалуйста.

За дверью стало тихо. Потом он усмехнулся:

— Ты же знаешь: я не сделаю ему больно. Я же не зверь.

Анна закрыла глаза. Стеклянный дом дрожал от его дыхания. Она знала, что будет дальше. Знала, что в этот раз он не уйдёт.

Она не знала только одного — что через три месяца её телефон выключится навсегда, а на запястьях сына останутся следы, которые увидит майор Метростроев, перелистывая материалы дела.

Но до этого было ещё три месяца.

Три месяца жизни за прозрачными стенами.

Глава 1

Дело передали в четверг.

Папка легла на стол в начале десятого. Тонкая, почти пустая — такие Корнеев называл «бесперспективняком». Я перелистнул опись: заявление Нины Павловны Ветровой о пропаже дочери и внука. Дата — три недели назад. Первичный розыск результатов не дал. Дело зависло.

— Ознакомься, — Корнеев стоял в дверях моего кабинета, засунув руки в карманы форменных брюк. — Если не возьмёшь, передам Семёнову.

— Семёнов его в сейф положит и забудет.

— Поэтому и предлагаю тебе.

Он развернулся и ушёл. Я проводил его взглядом, потом сел и открыл папку.

Анна Сергеевна Ветрова, тридцать четыре года. Уроженка Новосибирска. В Омск переехала полтора года назад после развода. Администратор стоматологической клиники «Дента-Люкс» на Левобережье. Сын — Денис, десять лет. Снятся, наверное, наручники — но об этом в материалах пока ни слова.

Я пролистал сводки. Последний сигнал мобильного — вышка в районе Московки-2. Дата: семнадцатое апреля, двенадцать сорок три. Дальше тишина. Трубка выключена. Социальные сети молчат. Банковская карта не использовалась. Нина Павловна заявила через неделю — думала, дочь просто уехала отдохнуть от бывшего мужа.

Бывший муж. Виктор Леднёв, тридцать девять лет. Экс-сотрудник частного охранного предприятия «Гранит», уволен два года назад. Причина — превышение полномочий. Привлекался за нанесение побоев средней тяжести, дело прекращено за примирением сторон. Прописан в Новосибирске, но свидетельница по имени Лариса Громова — соседка Анны в Нефтяниках — показала: за две недели до исчезновения Ветровой видела машину Леднёва возле её дома дважды.

Я отодвинул папку и потёр переносицу. История старая как мир. Ревность. Контроль. Побои. Женщина уходит. Мужчина не отпускает. И в какой-то момент наступает точка невозврата. Вопрос — когда именно она наступила.

На столе зажужжал телефон. Серёжа Гордеев, определитель высветил его контакт вместе с фотографией — щурится на солнце, в кадре край пирога. Прошлое лето, Кормиловка, Галина Петровна нас за столом задерживала до темноты.

— Иван, я по тому запросу, — голос у Серёжи был сосредоточенный. — Пробил номер Ветровой. За две недели до отключения — странная активность. Кто-то пытался установить на трубку удалённый доступ.

— Когда именно?

— Восьмого апреля. Попытка не удалась — антивирус заблокировал. Но сигнатура любопытная. Код усечённый, будто сборка с чужого плеча. Я такое уже видел.

Я взял ручку, покрутил в пальцах.

— Aura Technologies?

Серёжа помолчал.

— Очень похоже. Ранняя версия. Не факт, что их продукт, но кто-то явко использовал наработки.

— Скинь в зашифрованном.

— Уже.

Он отключился. Я отложил телефон и снова посмотрел на папку. Тонкая, почти пустая. Но внутри уже начинало шевелиться что-то знакомое — запах старого пепелища, на которое плеснули бензином. След «Aura» в деле пропавшей женщины. Канал «Ученики Волка», который мониторит Серёжа. И бывший муж, которому очень хочется знать каждый шаг бывшей жены.

Я снял трубку городского и набрал дежурную часть.

— Машину на завтра. С восьми утра. Маршрут — Нефтяники, потом Московка-2.

Дело пахло не просто бытовухой.

Глава 2

В Нефтяники я поехал один.

С утра небо затянуло серой плёнкой, моросил мелкий дождь — не майский, а какой-то ноябрьский, холодный и липкий. Я припарковал служебную «камри» у дома номер четырнадцать по улице Баженова. Частный сектор, одноэтажные дома вперемешку с двухэтажными коттеджами, заборы из профнастила, кое-где — покосившиеся деревянные штакетники. У калитки Ветровой росла черёмуха, мокрая, тяжёлая от воды.

Я толкнул калитку. Не заперто.

Во дворе — пусто. Качели, сбитые из досок, детский велосипед с проржавевшей цепью у стены. Собачья будка, пустая, без следа собаки. Я поднялся на крыльцо, постучал. Тишина.

Дверь открыла соседка — выглянула из-за забора слева, женщина лет шестидесяти в накинутой на плечи телогрейке.

— Вы из полиции? — спросила она, разглядывая моё удостоверение.

— Майор Метростроев. Уголовный розыск. Вы Лариса Громова?

— Она самая. Проходите, чего под дождём-то.

Дом у Ларисы был старый, но ухоженный. На кухне пахло тушёной капустой и корвалолом. Она усадила меня за стол, сама села напротив, сложив руки перед собой. Пальцы сухие, с натруженными суставами, но глаза живые, цепкие.

— Я уже вашим всё рассказывала, — сказала она. — Два раза. И участковому, и тому, в штатском.

— Расскажите мне, Лариса. В третий раз. Я вникну.

Она вздохнула, покосилась в окно, за которым моросил дождь.

— Аня хорошая была. Тихая. Работала много. Сына одного растила — Дениску. Мальчишка спокойный, вежливый. Всегда здоровался. А вот мужик её... — она покачала головой. — Я как его в первый раз увидела — сразу поняла: беда.

— Когда он приезжал в последний раз?

— До того, как они пропали? Дважды. Первый раз — в начале апреля. Я гуляла вечером, смотрю — машина чужая у дома. «Ниссан», серый, номера новосибирские. Он из неё вышел, пошёл к ней. Я Аню потом спросила: кто? Она говорит — бывший муж. И заплакала.

— А второй раз?

Лариса помолчала, потёрла переносицу.

— Второй раз — за три дня до того, как она пропала. Это было четырнадцатого апреля. Я услышала крик.

— Что за крик?

— Анин крик. И мальчика. Дениска закричал — тоненько так, страшно. Я выскочила, хотела милицию вызывать, но всё стихло. Через пять минут он вышел, сел в машину и уехал. А через три дня их не стало.

Я записал даты в блокнот. Четырнадцатое апреля — последняя встреча. Семнадцатое — исчезновение. Трое суток между криком и тишиной.

— Вы не заходили к ней после этого? Не говорили?

— Заходила. На следующий день. Она сказала — всё нормально. Витька просто сорвался, но уже уехал. Я ей не поверила. У неё глаза были — как стёкла. Пустые. Я хотела её матери позвонить, но она запретила. Сказала — сама разберётся.

— А Денис? Вы его видели?

— Видела. Он во дворе сидел, на качелях. Не качался. Просто сидел и смотрел в одну точку. Я его окликнула — он не ответил. А потом встал и ушёл в дом. И руки держал за спиной. Знаете... так, будто они у него до сих пор...

Она не договорила. Я и так понял. Будто наручники не сняли.

Я поднялся, поблагодарил. У двери Лариса тронула меня за рукав:

— Вы найдёте их? Аню и Дениску? Живыми?

Я не ответил. Потому что привык не врать свидетелям. Живыми в таких делах находят редко. Но я знал: даже если не живыми — они должны быть найдены.

Из машины я набрал Серёжу.

— Мне нужен полный биллинг Леднёва с первого по двадцатое апреля. Пересечения с вышками в Омске. Номера гостиниц, заправки, камеры на трассе Новосибирск — Омск. И проверь, не покупал ли он что-нибудь интересное. Например, новый телефон. Или сим-карту.

— Сделаю, — Серёжа помолчал. — Иван, я тут ещё кое-что нашёл. По тому коду, который на телефоне Ветровой. Я прогнал сигнатуру через базу «Ауры». Это не просто похоже. Это на восемьдесят три процента их архитектура. Ранняя, сырая, но их.

— Откуда она у Леднёва?

— Вот это хороший вопрос. Потому что Aura Technologies не торгует своим софтом на чёрном рынке. Его либо украли, либо подарили. Либо кто-то из бывших сотрудников работает на сторону.

Я завёл двигатель и выехал в сторону Московки-2. Дождь усилился, дворники скрипели по лобовому. В бардачке завибрировал ноутбук — «Аура» молчала, но я знал, что она уже слушает. И ждёт, когда я задам правильный вопрос.

Глава 3

Московка-2 встретила тишиной.

Район на южной окраине Омска — частный сектор, перемежающийся промзонами и заброшенными складами. Здесь селились те, кто не хотел, чтобы их находили. Или те, кого искать было уже некому.

Я проехал мимо ржавого ангара с выбитыми окнами, свернул на грунтовку. Навигатор показывал, что нужный дом где-то слева, но адресной таблички не было уже, наверное, лет десять. Пришлось выйти и идти пешком. Ноги вязли в раскисшей от дождя глине. Пахло мокрым железом и тополиной корой. Где-то далеко, за полосой лесопосадки, гудела электричка.

Нужный дом я нашёл по описанию из дела: одноэтажный, обшитый серым сайдингом, с синими наличниками. Крыльцо покосившееся, перед входом — лужа размером с небольшую ванну. Здесь жила двоюродная сестра Анны — Маргарита Сотникова, сорок два года, продавец в хозяйственном магазине.

Именно ей Анна звонила в день исчезновения. Последний разговор перед тем, как телефон выключился. Длительность — четыре минуты двадцать секунд.

Я постучал. Дверь открылась почти сразу — будто ждали.

Маргарита оказалась женщиной грузной, с уставшим лицом и внимательными глазами. Впустила молча, провела на кухню. На плите грелся чайник, на столе лежала стопка конвертов — квитанции за коммуналку, какие-то счета. Она села, не предложив мне сесть. Я сел сам.

— Вы по поводу Ани, — сказала она утвердительно. — Мне уже звонили. Из полиции.

— Из полиции звонили три недели назад. Я — сейчас.

— Разница есть?

— Я не закрою дело, пока не найду её. Или пока не пойму, что случилось.

Маргарита посмотрела на меня долгим взглядом. Потом пододвинула к себе пачку сигарет, вытащила одну, но закуривать не стала — просто крутила в пальцах.

— Она звонила мне семнадцатого апреля. В обед. Сказала, что хочет уехать. Ненадолго, может — в деревню к нашей тётке в Большие Уки. Я спросила — из-за Вити? Она не ответила. Просто сказала: «Рита, если я не позвоню через три дня, позвони маме». И отключилась.

— Это всё? Четыре минуты — только это?

— Она ещё про Дениску говорила. Спрашивала, можно ли его ко мне на пару дней. Я сказала — да, конечно. Но она его не привезла. — Маргарита сломала сигарету пополам, бросила на стол. — Она его вообще никуда не отвезла. Пропали вместе.

Я отметил в блокноте: Большие Уки. Деревня в трёхстах километрах от Омска. Если Анна собиралась туда, то почему не доехала? Машины у неё не было. Автобус? Попутка? Или Виктор перехватил раньше?

— У вашей тётки в Больших Уках она потом объявлялась? — спросил я.

— Я звонила. Нет. Тётка её не видела с прошлого года.

Я поднялся, обвёл глазами кухню. Взгляд зацепился за фотографию на холодильнике: Анна с Денисом на фоне колеса обозрения в парке тридцатилетия ВЛКСМ. Мальчик смеётся, прижимается к матери. Фотография старая, прошлогодняя.

— У вас есть ключи от квартиры Анны?

— Есть. Она дала на случай, если цветы полить. — Маргарита усмехнулась. — Какие цветы. Она их за месяц до этого выбросила. Сказала — не до них.

Она вышла в коридор, вернулась с ключом на брелоке — маленький пластмассовый заяц с отбитым ухом. Положила на стол.

— Забирайте. Всё равно там уже никого нет.

Я взял брелок, сунул в карман. У двери обернулся:

— Маргарита, когда Анна звонила, у неё был спокойный голос? Или испуганный?

Она долго молчала. Потом ответила, глядя в пол:

— Мёртвый. Не испуганный. Просто мёртвый. Будто она уже всё решила.

На обратном пути я остановился у ларька с кофе. Дождь продолжал молотить по крыше машины, дворники работали в ритме метронома. Я сидел, пил кислый растворимый кофе из пластикового стаканчика и прокручивал в голове цепочку.

Четырнадцатое апреля — последний визит Леднёва. Крики. Семнадцатое — Анна звонит сестре и говорит: «Если не позвоню через три дня — позвони маме». Знала, что может не вернуться. Знала — и всё равно поехала. Или её заставили.

Но что, если она поехала не сама?

В бардачке завибрировал ноутбук. Я открыл его, набрал команду: «Аура, проанализировать биллинг Ветровой за семнадцатое апреля. Последние три вышки до отключения».

Ответ пришёл через три секунды. Сухие строки:

«12:31 — вышка ул. Баженова (Нефтяники). 12:38 — вышка ул. Волгоградская. 12:43 — вышка Московка-2. Направление движения: юго-восток. Предположительный маршрут: выезд из города. Скорость перемещения: 40–60 км/ч. Вероятность использования автомобиля: 94 процента».

Анна не водила. Машины у неё не было. Значит, в тот день её вёз кто-то другой. Либо такси, либо Леднёв.

Либо кто-то третий.

Я закрыл ноутбук и завёл двигатель. Нужно было возвращаться в отдел и поднимать записи с камер на выезде из города. А ещё — поговорить с Ниной Павловной. Матерью, которая ждала три недели и уже перестала верить, что дочь найдётся.

Дождь усилился. Стеклянный дом становился всё прозрачнее. И то, что я видел сквозь его стены, мне не нравилось.