Пролог

Розовый чемодан нашли в среду.

Он лежал на отмели у Ленинградского моста, зацепившись ручкой за корягу. Вода в Иртыше была холодной — сентябрь, ночное тепло ушло, река остывала к зиме. Чемодан покачивался на мелкой волне, розовый пластик блестел под серым небом, как ошмёток чужой, неуместной здесь жизни.

Первый, кто его заметил, — собачник из дома на набережной. Мужчина лет шестидесяти, отставной сварщик, гулял с овчаркой вдоль парапета. Овчарка заскулила и потянула к воде. Собачник спустился по мокрым ступеням, чертыхаясь и хватаясь за перила. Чемодан лежал боком, из треснувшей молнии сочилась вода — мутная, с рыжеватым оттенком.

Он не стал открывать. Вызвал полицию.

Через сорок минут на набережной стояли двое патрульных, сержант и лейтенант. Лейтенант курил и смотрел в сторону, пока сержант тянул бегунок молнии. Бегунок заело. Он дёрнул сильнее, и молния разошлась с влажным треском. Из чемодана пахнуло — не гнилью ещё, но чем-то сладким, тошнотворным, как сырое мясо, забытое в раковине на сутки.

Сержант отступил на шаг. Вытер рот рукавом.

— Вызывай опергруппу, — сказал он лейтенанту. — И ещё один чемодан ищите. Должен быть второй.

Почему второй — он не знал. Просто в розовый чемодан поместилось не всё.

Второй нашли через два часа, ниже по течению. Чёрный, старый, с треснувшей пластиковой ручкой. Он лежал в камышах, полузатопленный, и на него показывал пальцем мальчишка-рыбак, бросивший удочки и прибежавший к патрульным с криком: «Там ещё один! Там ещё!»

К вечеру оба чемодана были в морге. Содержимое выложили на два стальных стола. Судмедэксперт — пожилая женщина с короткой стрижкой и спокойными руками — работала молча. В протокол она записала: «Тело женское, предположительно 18–22 года. Расчленено посмертно. Следы множественных телесных повреждений, нанесённых тупым предметом. На левом запястье — татуировка в виде скрипичного ключа».

На следующий день в морг привезли женщину с ходунками. У неё было парализовано пол-лица, и каждое слово она выталкивала из себя, как тяжесть. Она не плакала. Она посмотрела на татуировку, на розовый чемодан, который ей показали отдельно, и сказала — медленно, по слогам, так, что каждое слово падало отдельно:

— Где моя дочь.

Когда мать ушла, эксперт закрыла лицо простынёй и сказала ассистенту: «Записывай. Татуировка опознана. Личность установлена. Светличная Мила, 2005 года рождения». Ассистент — молодой парень, практикант из медакадемии — записал и вдруг спросил: «А почему чемодан розовый?» Эксперт не ответила. Она мыла руки под краном, долго, тщательно, и вода в раковине была такого же серого цвета, как Иртыш в тот день.

К ночи материалы ушли в уголовный розыск. Дело получило номер и попало на стол подполковника Корнеева.

Корнеев прочитал рапорт. Потом встал, подошёл к окну и постоял, глядя на тёмный двор. Он думал о том, что у него есть майор Метростроев — циничный, неудобный, но умеющий развязывать такие узлы, от которых другие отступаются. И о том, что завтра ему придётся вызвать Метростроева и сказать: «Иван, тут дело. Тела нет — в смысле, нормального тела. Жертва — трансгендерная девушка. Свидетель — интернет-подружка, которая трое суток молчала. А подозреваемых нет вообще».

Он думал о том, что скажет всё это, а Метростроев посмотрит на него своими красными от недосыпа глазами и спросит: «Когда выезжать?»

Потому что Иван никогда не говорил «нет».

Корнеев сел за стол, придвинул папку и написал на обложке: «Светличная М. Убийство». Подумал и добавил в скобках: «Розовый чемодан». Не по инструкции, но вычеркнуть забыл. Так и осталось.

За окном шёл дождь — мелкий, сентябрьский. В Иртыше вода прибывала, и там, где утром лежал розовый чемодан, теперь была только тёмная, холодная рябь.

Глава 1

Вероника сказала, что я стал разговаривать во сне.

Это было утром, в её квартире, на кухне, где пахло растворимым кофе и овсянкой, которую Алиса не доела перед школой. Я сидел у окна, Вероника стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле — не для меня, для себя и Алисы, я по утрам не ем. За окном было серо, ветер гнул тополя во дворе, и казалось, что осень в этом году началась раньше, чем обычно, — не с календарного сентября, а с августа, когда вдруг перестало хотеться выходить из дома.

— Ты говоришь «держи дверь», — сказала Вероника. — И ещё «не трогай её». И ещё «я тебя достану». Прямо вслух, чётко. Я просыпаюсь и слушаю.

Я отпил кофе. Горячий, чёрный, без сахара. Вероника варила его так, как я любил, — в турке, на плите, не из банки.

— Это работа, — сказал я.

— Я знаю, что это работа. Я не жалуюсь. Просто хочу, чтобы ты знал.

Она поставила передо мной тарелку с бутербродом. Я не просил, но съел. Масло, сыр, хлеб поджаренный. Вероника смотрела, как я жую, и в этом взгляде было больше любви, чем во всех словах, которые люди говорят друг другу за всю жизнь. Я не знал, что с этим делать, и просто ел.

Уголь — чёрный щенок, которого Алиса притащила от соседской собаки месяц назад, — лежал под столом и грыз мой тапок. Тапок был старый, мне не жалко. Я смотрел на щенка и думал, что если у меня когда-нибудь и была нормальная жизнь, то она выглядит примерно так: чужая квартира, чужая дочь, которая зовёт меня «папа Ваня», чужая женщина, которая слушает мои ночные монологи и не уходит. И щенок. И бутерброд.

Телефон зазвонил в восемь утра.

Я посмотрел на экран: Корнеев. В восемь утра Корнеев звонит только по двум причинам: либо кого-то убили, либо кого-то убили и это уже попало в прессу. Я дожёвывал хлеб, пока телефон звонил. Вероника посмотрела на меня и отвернулась к плите. Она никогда не говорила «не бери». Она просто отворачивалась.

— Да, — сказал я.

— Метростроев, зайди. Дело появилось.

— Что там?

— Женщина. Молодая. Тело в Иртыше, расчленено. И ещё — мать потерпевшей вчера была у нас, я её видел. Ты зайдёшь или мне тебе по телефону пересказывать?

— Через полчаса.

Я положил телефон на стол. Вероника помешивала кашу, но я знал, что она слышала каждое слово.

— Труп? — спросила она, не оборачиваясь.

— Труп.

— Ты хотя бы кофе допей.

Я допил. Встал, потрепал Угля по загривку. Пёс лизнул мне руку — горячий, шершавый язык. Я подумал: когда у тебя есть собака и ребёнок, ты становишься уязвимее. Ты начинаешь бояться не за себя. Это плохо для опера, но хорошо для человека. Мне говорили об этом на одной из тех обязательных встреч с психологом, куда меня отправили после дела Кернера. Я тогда отмахнулся, а сейчас стоял в коридоре Вероникиной квартиры и думал: да, чёрт возьми. Именно так.

— Вечером приду, — сказал я.

— Приходи. Только не во сне. Во сне ты страшный.

— Я страшный и наяву.

— Нет. Наяву ты просто уставший. Это другое.

Она поцеловала меня в висок, поправила воротник моей куртки — старая кожаная, я носил её уже пятый год, — и закрыла за мной дверь. Я пошёл по лестнице вниз, вдыхая запах подъезда: сырая штукатурка, кошки, вчерашний борщ с третьего этажа. Пятнадцать минут пешком до отдела. Омск просыпался. На Ленина уже стояли пробки, у киоска с шаурмой толпились студенты, и в воздухе висела та особенная сентябрьская сырость, от которой ломит виски.

Я думал о том, что сказала Вероника. «Не трогай её». Кому я это говорил во сне? Какой-то женщине из прошлого дела? Алисе? Может, Веронике? Я не помнил своих снов. Они приходили и уходили, оставляя только усталость.

В отделе пахло хлоркой и старым линолеумом. На проходной сидел дежурный — прапорщик Седых, толстый, усатый, бессменный, как мебель. Он кивнул мне: «Здорово, майор». Я кивнул в ответ.

Кабинет Корнеева был на третьем этаже. Дверь открыта. Подполковник сидел за столом, перед ним — папка с делом, ещё тонкая, только рапорты и первичка. Он поднял на меня глаза и сказал без предисловий:

— Светличная Мила. Двадцать лет. Трансгендерная девушка. Тело в двух чемоданах, один розовый. Мать опознала по татуировке.

Он подвинул мне папку. Я сел на стул и открыл. Фотографии с места — я не стал их пока откладывать. Посмотрел. Чемоданы. Берег Иртыша, мокрый песок, обломки коряг. Розовый пластик на фоне серой воды.

— Свидетельница? — спросил я.

— Подруга. Интернет-подруга. Сидела на видеосвязи, когда всё случилось. Слышала, но не видела. Трое суток молчала. Потом позвонила матери жертвы. Показания путаные, но, кажется, она знает больше, чем говорит.

— Подозреваемые?

— Пока никаких. Мы даже не знаем, где её убили. Тело нашли в Иртыше, но это не значит, что убили там. Могли где угодно. Работай, Иван. Я тебе даю всё, что есть.

Я закрыл папку. Посмотрел в окно за спиной Корнеева: серое небо, серый двор, серые «жигули» на парковке.

— Что с прокуратурой? — спросил я.

— Лаврентьев в курсе. Сказал, если что — прикроет. Но пока прикрывать нечего. Даже тела нормального нет.

Я встал. Папка была лёгкая — почти пустая. Так всегда бывает в начале: дело ещё не набрало веса. Оно обрастёт показаниями, экспертизами, фотографиями, протоколами допросов. Станет тяжёлым, как всё, что мы таскаем с собой годами.

— Я начну с подруги, — сказал я. — Если она что-то слышала — она знает, кто это сделал.

— Она боится.

— Все боятся. Но эта уже три дня как боится. Значит, готова говорить.

Корнеев кивнул. Я вышел, прикрыл дверь и пошёл к себе — в кабинет на втором этаже, где на столе стоял изолированный ноутбук с «Аурой». Мне нужен был адрес Саши, подруги Милы. И мне нужен был разговор с ней — не по телефону, вживую.

В коридоре пахло сигаретами. Я не курил уже два года, но иногда, проходя мимо курилки, замедлял шаг. Сегодня — нет. Сегодня у меня было дело.

Когда я сел за стол и открыл ноутбук, на экране зажглась строка:

— Доброе утро, капитан. Выглядите уставшим. Входящий запрос от Вероники: «Не забудь поесть». Вероятность того, что вы проигнорируете: 92%.

— Один процент оставь на чудо, — сказал я.

— Чудеса не в моей компетенции.

Я усмехнулся и начал печатать запрос по Светличной Миле. Пальцы стучали по клавишам, за окном шуршали шины по мокрому асфальту, и в голове крутилась одна фраза — та, что я, по словам Вероники, говорил во сне: «Не трогай её». Я не знал, кому это адресовано. Но теперь у этого «ей» появилось имя. Мила. Двадцать лет. Розовый чемодан.