Часть первая
Осиное гнездо советской разведки

Глава 1

«Здесь птицы не поют, деревья не растут.

Глухой стеною обнесен военный институт».

Этой глухой стеной в Лефортово, на улице Волочаевская были огорожены два современных корпуса и старинные царские двухэтажные краснокирпичные казармы, в которых располагалось, по мнению некоторых, самое элитное высшее учебное заведение Министерства обороны СССР.

1981 год. Они стояли на плацу учебного центра близ поселка Свердловка, что рядом со Звездным городком. Форма на вчерашних школьниках пока сидела совсем неважно, явно не как влитая – не то, что на тех, кто пришел в институт из строевых частей.

Перед построением, с трудом пришив погоны на новенькую, только что выданную, форму и глянув на себя в зеркало, Иван Шершнев испытал какое-то странное чувство – будто все это происходит не с ним, и в зеркале вовсе не он. Нет, какое-то сходство определенно имелось – та же щуплая, немножко сгорбленная мальчишеская фигура, те же большие грустные глаза и оттопыренные красные уши. Только стрижка непривычно короткая, вовсе не та, которой его баловали в парикмахерской модельных стрижек в Москве. И зеленая форма - она будто перечеркивала все. Это не мог быть Ваня. Это был кто-то другой.

Но чувство диссонанса налетело и растворилось в вышине голубого августовского неба. Шершнев вернулся с небес на землю и понял, что теперь он в новой реальности. И в ней он курсант. Жизнь его теперь расписана по дисциплинарному уставу. Его обязанность отныне – постигать науки, учиться и выполнять приказы. Он военнослужащий.

И вот первое общее построение в новом качестве. Ваня курсант пятой группы первого курса четвертого факультета. С ним плечом к плечу стояли два десятка парней из его группы - новоиспеченных курсантов со щитами и мечами в красных петлицах. А весь курс – почти полторы сотни человек.

Эх, если бы знать будущее одногруппников, с которыми Ване на пять лет фактически предстояло стать дружной семьей. Будущее ожидалось бурное. Но что настолько – никто не мог даже помыслить.

Но пока они никто. Так, жалкие заготовки для Советской Армии, каким-то чудом прошедшие по конкурсу в военный ВУЗ, куда, как утверждали знающие люди, попасть вообще невозможно. Но они попали. И впереди ждала «вешалка» - курс молодого бойца.

КМБ – это зарядки, физо, тактика, уставы, окапывание, строевая подготовка – все, чтобы сделать свободного человека рабом приказов и уставов. Так началась у Шершнева армейская служба со всеми ее взлетами, падениями, вершинами разума и неразумными маразмами.

Кстати, насчет маразма – его курсанты хватанули полной ложкой и сразу. С первых дней КМБ они начали валиться с ног от дизентерии. И военная врачиха, видевшая во всех злостных симулянтов, относившаяся к зеленым человечкам с буквой «К» на погонах, как к оловянным солдатикам – мол, сдохнете, и ладно, на переплавку отправим, умудрилась дизентерийникам не давать освобождения от службы, гонять в общие наряды, в том числе по столовой. В результате половина потока в первые дни очутилась в «чумных бараках» – то есть переехала из палаток в зимние казармы, ставшие карантином. Какими же непотребными словами орал на врачиху приехавший на ЧП начальник медслужбы института - подполковник с медицинскими эмблемами в виде задумчиво глядящей в рюмку змеи.

Ох, времечко было. Болезнь какая-то странная вышла - не шибко злая, без симптомов, так что Шершнев две недели валялся на койке, изображая больного, вместе с толпой таких же тунеядцев. А его сослуживцы рвали жилы до изнеможения на полосе препятствий.

Рядом с Ваней скучал ставший ему позже добрым другом будущий Председатель Союза нотариусов России. Они читали Достоевского и вели беседы на темы философии и литературы. Это было принято – интеллектуальные беседы, даже среди зеленой молодежи.

Наконец, всех вышибли из чумного барака обратно в палатки – одна полагалась на отделение. Еще несколько дней болезные побегали вместе со всеми – после диет и лежания на кровати это было труднее вдвойне. Потом стрельбы, где Шершнев умудрился из автомата попасть туда, куда надо.

Желтые институтские автобусы «Пазики» - это было престижно, солдат возили на грузовиках – привезли курсантов на ставшую позже родной Волочаевскую улицу. После палаток казарма на втором этаже из трех кубриков по пятьдесят человек, без горячей воды, показалась хоромами. Она стала им домом на долгие три года.

А затем присяга – и все, выбор окончательный, обжалованию не подлежит. Впереди – офицерская стезя, нелегкая, суетная, но такая важная.

Первые дни службы. Казалось, что пережить это невозможно. Ощущение, как будто свободного гражданина Афин продали в рабство на финикийскую галеру. Первый курс ты как «молодой» в армии – постоянно скачешь. Бегаешь, Всем все должен. И страшно хочется жрать - поэтому многие брали из столовки хлеб и таскали в карманах, за что подвергались публичному бичеванию и нарядам по службе.

И впереди было пять лет такой жизни, которые тогда казались вечностью.

Глава 2

На Волочаевской перед курсантами первого курса открылся загадочный мир, теперь ставший их миром, во всей красоте и неприглядности. Для справки – Военный Краснознаменный институт Министерства обороны был образован на базе знаменитого Военного института иностранных языков. Тот выпустил массу известных людей, в числе которых знаменитый фантаст Аркадий Стругацкий. В 1974 году к ВИИЯ присоединили военно-юридический факультет, таким образом, образовался ВКИМО.

Институт состоял из нескольких факультетов, элитарных и не очень. Первый – западных языков, довольно щадящий в плане учебы. Там собрались самые прекрасные дети самых превосходных родителей. Эдакое дворянское собрание. Курсантов на курсе там было всего-то человек тридцать.

Второй факультет – восточных языков. Относительно элитарный. Там на каждом курсе училось человек девяносто. Наиболее умные постигали японский язык, самый сложный в изучении – недаром у кого-то время от времени там «слетала кукушка». Арабский язык считался относительно престижным. Арабов СССР тогда любил, всячески с ними сотрудничал по военной стезе, поэтому у арабистов имелись хорошие шансы попасть по окончании института за границу – на какую-нибудь из многочисленных арабских войн.

Самые несчастные люди и самые многочисленная категория там были «китайцы». Язык средней тяжести, единственно, что там плохо – слово, произнесенное четырьмя разными тонами, имеет четыре разных значения. Этот язык был самым проблемным в карьерном плане. У тех, кто его освоил, путь был один – десятилетиями сидеть на Дальнем Востоке и заниматься радиоперехватами. В Китай тогда у китаистов шанс попасть был примерно как слетать на Марс. Вся надежда была на второй язык – английский, но он в армии не особо и нужен, а если понадобится специалист на бортовой перевод на международные военные рейсы, то для этого имелась куча бездельников с первого факультета.

Третий факультет был самый замороченный. Там готовили спецпропагандистов. Они изучали и западные, и восточные языки в полном объеме. Но помимо этого учились множеству способов выворачивать наизнанку мозги потенциального или реального противника, работать с общественным мнением, убеждать врагов, что сопротивление бесполезно и в плену им будет лучше. Кстати, одна из наиболее реальных и интересных дисциплин в институте – если бы это направление развивали правильно и применяли во внутренней жизни, может, и развала Союза не случилось бы.

И четвертый факультет, самый многочисленный – юридический, родом из Военно-политической Академии. Переводчиков соседство с юристами вгоняло в неистовство - мол, крючкотворы проклятые, испортили их рафинированную атмосферу международного сотрудничества и светских раутов запахом сапог, гуталина и тюремной романтикой.

Была еще девчоночья группа на первом факультете – там учились исключительно дамы из высшего общества, как правило, дочки и внучки военачальников. И двоюродная сестра Шершнева – тоже дочка и внучка, там училась, постигая итальянский язык. Они носили синюю форму без погон, получали стипендию девяносто рублей – обычные студенты в СССР получали рублей тридцать. И воинственные девы не переносили, что их считают не совсем военными.

Как-то в институтском клубе с концертом выступал известный комик Владимир Винокур. Посмотрел на зал и сдуру выдал:

- Ой, что-то тут много девочек в синеньких костюмах. Это пэтеушницы?

Действительно, в ПТУ похожую форму носили. Шершнев думал, Винокуру там лицо наманикюренными ногтями располосуют. Такой гул возмущения накатил. Форма – это была болезненная тема для курсисток. Они все требовали на общих институтских собраниях обрядить их в «зеленку» с погонами.

- Тогда вас в казарму сажать надо! – резонно возражали руководители.

- А мы согласны! - с вызовом кричали курсистки.

Но так не напасаешься на всех казарм.

На строевом институтском смотре на плацу обычно на трибуне гордо возвышался замначальника института генерал-лейтенант Дородный. Поговаривали, среди курсисток училась его внучка. Поэтому на курсантов он обычно орал благим матом:

- Переводчики, тяните ногу! Тяните ногу. Четче шаг. Плохо!

Это по мегафону на весь район, хотя институт считался секретным, и какие там факультеты, знать не было положено никому постороннему, хотя знали все.

На девчонок же Дородный умилялся:

- Хорошо, девочки! Хорошо!

Пусть ходили строевым шагом в основной массе курсанты неважно. Но курсисток вообще нужно было видеть. Толпа девок на шпильках цокают по асфальту нестройно, как стадо лошадей копытами, и еще пытаются изображать из себя нечто военно-строевое.

Контактировали курсанты с курсистками не так, чтобы много и плотно. Почему-то сторонились друг друга. Правда, ближе к распределению начинались женитьбы, шуры-муры. Особенно липли к девушкам курсанты из «низших сословий», сами выгрызающие себе путь в жизни – это был реальный шанс через сановного тестя или знающую все ходы и выходы тещу получить хорошее распределение.

Имелись еще ускоры – курсы ускоренного изучения иностранного языка. Туда брали только из армии. Год ударными темпами им забивали в голову какой-нибудь язык – в основном пушту, то есть афганский. За этот год утрамбовывали более-менее разговорную речь и письмо. Давали младших лейтенантов – и на два года практика. Точнее – служба в какой-нибудь горячей точке. Оттуда возвращались уже старшими лейтенантами. Курсанты им завидовали страшно, поскольку им самим до звездочек было идти стройной шеренгой, в нарядах и караулах, аж пять лет.

Специальность «иностранные языки» была престижной потому, что она давала возможность после выпуска попасть в элитарную касту загранработников. Большинство населения СССР не имело шансов выбраться за рубеж – все же железный занавес. Болгария за счастье считалась, а капстраны – это вообще фантастика. Съездить в занюханный Париж порой становилось главным событием жизни. По фильмам, рассказам, западным шмоткам и технике советские люди представляли, что есть за линией государственной границы сказка, где все люди ездят на собственных машинах и имеют магнитолы «Шарп», приобретенные без угрозы помереть от голода, копя на них годами.

«Забугорье» было параллельной реальностью. Той, куда добираются с загранпаспортами через спецтерминал Шереметьева. Откуда возвращаются с чеками Внешпосылторга, покупают машины, затовариваются в «Березках» импортными шмотками. В общем, иной мир. И загранработники были как бы иномирянами.

Поехать за границу означало довести уровень благосостояния до такого, который для обычных, и даже не совсем обычных, людей был недостижим. А еще – запретный мир посмотреть и стать как бы его частью. В общем, загранработники по скромности своей считали себя небожителями. А остальных – ну, кто-то там внизу копошится.

Вот так и с переводчиками. Небожители они.

Нельзя сказать, что между факультетами была какая-то вражда, выяснение отношений. Но презирали друг друга искренне. Переводчики считали юстицию быдлом, чернорабочими и вообще людьми бесперспективными, непонятно как затесавшимися в эти святые стены. Теми, кто будет всю жизнь возиться с дезертирами и ворюгам в дальних гарнизонах и света белого не видеть. А себя видели респектабельными дипломатами, пьющими виски на светских раутах и получающими за это бесчисленные блага. Юристы их воспринимали мажорами, стяжателями и фарцой, которых интересуют только чеки Внешпосылторга, на которые обменивали заработанную за границей валюту.

Эти чеки вообще для переводчиков были фетишем. Больше всего общались «юрла» с «переводами» в санчасти. И это было испытание - лежать с будущими дипломатами в одной палате. Через час голова начинала идти кругом от бесконечного шума: «А сколько чеков платят в Анголе? А сколько в Египте? А сколько в Афгане в аппарате советника? А где дают дипломатические чеки, и где простые?»

Вторая больная тема «переводов» - это аппаратура. Где и сколько стоит двухкассетный магнитофон «Шарп», как его протащить в СССР и где лучше продать за две с половиной тысячи рублей. И главная мечта – машина, на которую, если правильно распорядиться доходами, можно заработать за одну командировку за границу. Создавалось ощущение, что им от жизни вообще больше ничего не нужно.

И еще казалось, что вся эта бодяга с международным военным сотрудничеством придумана лишь для того, чтобы «переводы» ездили по миру и зашибали чеки. И покупали машины. И прифарцовывали аппаратурой.

На самом деле, конечно, все было далеко не так. Переводчики ждали с замиранием сердца загранкомандировки в такие страны, в которые позже, после развала СССР и падения железного занавеса, по приговору суда не сошлешь – упрекнут в издевательствах над осужденными. Курсанты были на практике и в воюющей Эфиопии, и в истекающей кровью Анголе, и черте еще где. Там, где воевало русское оружие – а эта была половина стран третьего мира. И Афганистан - переводчики командировались туда и в аппарат военных советников, где платили очень много чеков, и в обычную армию, где платили мало чеков. Вот только бывало, что «богатых» советников и переводчиков афганские войска, при которых они были, поднимали на штыки и переходили на сторону душманов.

Некоторым везло больше. Шершнев знал одного «ускора» - тот два года бил баклуши на курортных Островах Зеленого Мыса, приехал оттуда толстый и довольный.

Но в основном уделом «переводов» была война. И с этих бесчисленных войн постоянно шли гробы. Кто-то рухнул на самолете, подстреленным ПЗРК, в Эфиопии. Кого-то настигла душманская пуля. Кто-то подхватил в экваториальной Африке неизвестную болезнь и скончался в карантинной зоне эпидемиологической больницы на Соколиной горе – в отделении по тропическим болезням. Всякое бывало. И, несмотря на склонность «переводов» к побрякушкам и «березовым» чекам, они все же несли на себе тяжелую ношу вечной войны между Россией и Западом на территориях стран третьего мира.

В главном корпусе на первом этаже все стены были исписаны перепиской между «юрлой» и «переводами».

«От вашего ВИИЯ не осталось ни х…я». «Засуньте два ваших языка себе в ж…у» - на переводческих факультетах учили два языка.

Мечтой переводчиков было попасть в АСА – Академию Советской армии, готовившую военных дипломатов и русских Джеймс Бондов. Кстати, шансов у них было не слишком много, потому что в Академию охотнее брали строевых офицеров, понимавших что-то в военном деле. Но в итоге в военной разведке оказалось немало выпускников института. Некоторые сделали карьеру. Вообще ВИИЯ был фактически подчинен в старые времена военной разведке. И традиции остались еще с тех времен.

В институте был спецфонд, куда доставлялись иностранные журналы, военные справочники, все то, что простым людям было недоступно. И с гордостью «переводы» показывали журнал «Штерн», где на обложке была фотография института с подписью «Осиное гнездо советской разведки».

Это приподнимало в своих глазах даже юристов, которые к разведке вообще никаким боком. Но они же тоже здесь, в гнезде - значит, причастны! А переводчики напускали на себя при этом такой задумчиво всезнающий вид – мол, наша призвание тайная война.

Кстати, на кафедрах действительно было полно преподавателей оттуда, с тех самых гнезд. Немецкий преподавал легендарный полковник Баумгартен - всю войну пробывший нелегалом в Германии, его даже в Гестапо пытали. После войны был барменом около американской военной базы и собирал информацию у пьяных американских военных. Жил на нелегальном положении в США. Рассказывал, что его приключения в Гестапо сущая безделица по сравнению с тем, как он однажды проспал остановку в Нью-Йоркском метро и заехал в Гарлем. Вышел из вагона, и на него алчно уставились «негры-людоеды». Спасло, что он хорошо бегал.

И таких монстров разведки и тайных дел в числе преподавателей было много.

Правда, на разведывательную работу некоторые выпускники забредали с другой стороны, с черного хода, можно сказать, и совсем не так, как их воспитывали. На общем институтском собрании принародно бичевали выпускника, который, вздохнув воздуха буржуазной свободы, очумев от цацек и денег, не только продался по дешевке ЦРУ в арабской стране, но и тут же попался, получил пятнадцать лет. Повезло еще, что жив остался – могли запросто к расстрелу приговорить. Спасло его то, что он был молодой, глупый и государственных секретов почти не знал.

«Переводов» натаскивали на профессию очень хорошо – гораздо лучше, чем на гражданке. Школа ВКИМО – она эталонная в какой-то мере. Напротив казармы, где теперь жил Шершнев, был лингафонный кабинет – так «переводы» там часами слушали иностранную речь, перемежаемую звуками выстрелов и разрывами гранат - для натуральности.

Военный перевод – курсант должен был вызубрить тысячи военных терминов, при этом разбираться в военной технике, тактике. Одно слово, неправильно переведенное, может привести к тяжелейшим последствиям и на войне, и на учениях.

Один двоечник на учениях, где присутствовало дружественное командование некой воинственной арабской армии, так хорошо перевел артиллеристам на арабский координаты, что те шарахнули снарядами прямо по штабу – хорошо, никого не убили. Так что в этой профессии ошибки чреваты.

Интересно, что после выпуска юристы и «переводы» время от времени сталкивались друг с другом. На Дальнем Востоке по доброте душевной именно презренные юристы выдергивали из частей бедных китаистов, которые одуревали в своей тайге, слушая изо дня в день по радио китайскую речь. Устраивали их дознавателями в прокуратуру, и те были счастливы.