Рассказ

Первый укол тревоги Макс ощутил на исходе своего десятого школьного года, когда готовился к зачёту по биологии. Он никак не мог осознать законы генетики по Менделю и решил обратиться за помощью к бабушке, благо она была не кем попало, а целым доктором биологических наук. Макс редко дёргал бабу Лену по учебным вопросам, поэтому она всегда была рада откликнуться.

Она принялась просвещать внука относительно аллелей, скрещиваний и расщеплений признаков, иллюстрируя свой рассказ рисунками соцветий различной формы, которые она аккуратно делала цветными карандашами. На десятой минуте бабушкиного монолога, когда цветами была покрыта добрая половина тетрадного листа, Макс с досадой ощутил, что ничего не понимает. Но не оттого, что ему не хватало базовых знаний, чтобы въехать в смысл повествования, а оттого, что в этом повествовании зияли логические дыры и даже противоречия. Это было совершенно не похоже на бабушку: по этой самой генетике она читала лекции в МГУ и материал знала на отлично.

Макс задал ей пару вопросов про наиболее непонятные вещи. Бабушка стала отвечать, но окончательно запуталась, чем была одновременно смущена и озадачена. Макс не стал её мучить дальше, сделал вид, что всё понял, поблагодарил, улыбнулся и поплёлся продолжать заготовку шпор. Он списал этот странный эпизод на бабушкино утомление: шёл десятый час вечера, и у неё за спиной был насыщенный трудовой день. Ну имеет же право на усталость человек семидесяти четырёх лет от роду.

К тому времени Макс уже больше двух лет жил вдвоём с бабой Леной. Его мать, профессиональная скрипачка, получила приглашение из разряда тех, от которых не принято отказываться: приглашающей стороной был Венский филармонический оркестр. Отец, который имел совместный бизнес с родным братом, отпросился у него на «некоторое время», чтобы поддержать супругу. Но очень скоро столкнулся в Вене со своим одноклассником, который как раз расширял там производство промышленных магнитных датчиков и уговорил отца стать его дистрибьютором в странах Восточной Европы. Посоветовавшись с дядей Андреем, отец согласился. Эта работа предполагала сплошные разъезды, но отец утверждал, что только рад этому, так как сильно засиделся на одном месте в Москве. Ну а дядя Андрей поднанял себе операционного директора, и вроде как не остался внакладе.

Разлучившись с родителями накануне своего пятнадцатилетия, Макс не слишком убивался от тоски по ним: наступал возраст отрицания предков, да и своя собственная жизнь становилась всё более и более интересной. А вот бабу Лену он, как ни странно, не относил к идеологическим противникам. Возможно, потому, что, будучи, как и он, Тельцом, бабушка по всем вопросам имела свою собственную, хорошо аргументированную позицию и частенько оказывалась на стороне внука в его нередких спорах с родителями.

Макс и баба Лена хорошо ладили с самого его детства, когда он проводил как минимум по два летних месяца на её даче в Кратово. Вернее, на их даче с тогда ещё живым и здоровым дедом. Дед обучал внука обращению со столярным инструментом, а бабушка раздавала наряды по садово-огородным работам. Макс обожал первое и не особо любил второе, но знал, что если добросовестно выполнить задание бабы Лены, она отпустит его до самого ужина гулять с друзьями-подругами. Сам того не замечая, на даче он приучался и к дисциплине, и к планированию своего времени, что потом очень помогало ему во время учебного года.

Их кратовские идиллии закончились тем летом, когда Макс перешёл из пятого в шестой. Дед стал жаловаться на боли в животе, и когда на третий месяц жалоб его всё же удалось отконвоировать в поликлинику, быстро выяснилось, что у него терминальная стадия рака желудка. Он сгорел буквально за полгода, никто не успел толком ни понять происходящее, ни привыкнуть к нему.

Так внезапно оставшись без спутника жизни, с которым прожила без малого пятьдесят лет, баба Лена перестала ездить на дачу, где почти всё было сделано золотыми руками ушедшего мужа и слишком явно напоминало о нём, и полностью сосредоточилась на работе, как преподавательской, так и научной. Взяла себе сразу двух аспирантов и не давала им спуску ни зимой, ни летом.

Бабушкина «двушка» в сталинском доме на Ленинском всегда казалась Максу роскошной по сравнению с родительской «трёшкой» в спальном районе. Высоченные потолки с лепниной – это само собой, но были еще и логистические бонусы: при том, что до школы было примерно так же по времени, центр становился гораздо ближе и доступнее. Таким образом, переселение к бабушке совсем не огорчило Макса. Тем более, что у него снова была своя комната в доме, пусть меньшая из двух, зато он в ней чувствовал себя хозяином, а баба Лена имела достаточно такта не указывать ему на то, что хозяин он липовый. Ей нравилось, что внук без особых напоминаний следил за порядком на выделенной ему площади и не только сам заправлял постель, но и по своей воле тщательно пылесосил всю квартиру по воскресеньям. Был почти идеальным квартирантом, разве что пыль со шкафов не вытирал, но у мужчин на это занятие обычно бывает аллергия, с этим грустным законом жизни Елена Аркадьевна примирилась уже давно…

Почти всё лето между десятым и одиннадцатым классом Макс провёл с родителями в Европе. Пока не наступила июльская жара, они умудрились одновременно взять отпуск и устроили отпрыску автомобильный круиз по Австрии, Венгрии и Италии. За три недели они проехали столько интереснейших мест, что к середине круиза голова Макса почти перестала вмещать новые впечатления. Когда же в конце августа, утомлённый последующим двухмесячным торчанием в Вене, он вернулся в Москву, Макс рассказывал бабушке не про Венецию, где целый день лил дождь и невозможно было протолкнуться сквозь толпы китайских туристов, а про ультрамариновую гладь озера Гарда, обрамлённую зубастыми предгорьями Доломитовых Альп, и про средневековую Равенну, с её древними базиликами и похожим на исполинский гриб Мавзолеем Теодориха.

Тогда-то, в последние дни своего последнего школьного лета, Макс снова отметил некоторые странности в поведении бабы Лены. Не вполне осознавая это, он привык к тому, что, будучи человеком науки, бабушка формулирует свои мысли развёрнуто и широко и уверенно оперирует сложными, сочинёнными и подчинёнными конструкциями. А тут вдруг она стала в них будто бы запутываться.

В один из этих дней Макс вернулся с прогулки в начале десятого вечера. Бабушка встретила его с напряжённым видом.

– Ба, что случилось? Вроде не поздно пришёл, – сказал он, покосившись на часы.

– Не поздно, не поздно, я не об этом сейчас.

– А о чём? – удивился Макс.

– Ты уже записался на подготовительные курсы?

– В Универе?

– Нет, в ГБУ «Жилищник».

Макс рассмеялся:

– Двадцать восьмое августа на дворе, там небось еще никто с пляжа не вернулся. В Универе, в смысле. В «Жилищнике»-то все трудятся, это понятно.

– Не обобщай. Я вот, например, вернулась. Вернее, и не уезжала никуда.

– Ну не все же такие хардворкеры как ты, ба, – сказал он с улыбкой и, наклонившись к ней, приобнял за плечи.

– Так, от темы не уходи, пожалуйста. Ты хотя бы позвонил им? Узнал, какие документы нужны?

– Ба, ну дай мне ещё хоть три денёчка догулять. Последние каникулы же ж.

– Вот именно! Не поступишь – и будут последние.

– Ну что ты так разволновалась на ровном месте? Чего не поступлю-то? Я разве тупой? У меня ж гены! Да и вообще, упёрлись мне эти курсы, я лучше олимпиаду затащу и без экзаменов поступлю.

– Максим, – она называла его полным именем только в случае повышенной серьёзности разговора. – Ты сейчас опять пытаешься оперировать терминами, в которых до конца не разобрался, что влечёт за собой выводы, не опирающиеся на… – тут она вдруг запнулась и замерла с озадаченным видом.

– На что? – простодушно спросил Макс, ещё не понявший, что бабушка умудрилась не справиться с этой не самой зубодробительной фразой.

Она вздрогнула:

– А? Что? Прости, я что-то задумалась. В общем, хотелось бы побольше серьёзности. Детство заканчивается.

– Жаль, я б продлил, оно клёвое.

– В армии его точно не продляют. Осознал?

Макс улыбнулся глазами и сделал стандартную мину «паиньки», которая у него получалась отменно. Чертами лица он вышел, в том числе и благодаря бабушкиным генам.

К Новому году отмахиваться от происходящего стало уже совершенно невозможно, и Макс решил поделиться своими наблюдениями с отцом, с которым они время от времени созванивались по телефону, иногда на троих с мамой. Обсудив последние новости, Макс аккуратно спросил:

– А ты с бабушкой-то часто созваниваешься?

– Ну, стараюсь пару раз в неделю, иногда правда закручиваюсь, – чуть виновато ответил отец.

– Ничего не замечал?

– Насчёт того, что она как бы менее складно стала формулировать?

– Ну да, можно и так сказать. Что-то я стал волноваться. Что это может значить?

– Макс, ну слушай, бабушке скоро уже семьдесят пять. Мы, конечно, привыкли к её профессорской чёткости мысли. Но это не так-то просто поддерживать пожилому человеку. Эффект высокой базы.

– А я вот, наоборот, читал, что люди умственного труда меньше подвержены старческим изменениям в деятельности центральной нервной системы.

– Всё так, но это же не более, чем долбаная статистика, – с грустным вздохом дал свою трактовку ситуации отец.

– Ладно, будем продолжать наблюдение, – ещё более озадаченно ответил Макс. – А на новогодние в Москву не приедете?

– Ох, – отец совсем сник. – Очень хотели. Но, сам понимаешь, у нас тут это вполне себе рабочие будни. У мамы каждый день репетиции нового концерта, а мне надо ехать в Будапешт и Загреб…

– Всё понятно с вами, – совсем уже без настроения подытожил Макс. – Но хоть на бабушкин юбилей-то приедете?

– Конечно, приедем! Слово пацана, – отец пытался говорить на их специальном полушутливом языке, чтобы не заканчивать разговор на минорной ноте.

К чести отца, родители сдержали его обещание и прилетели аж за три дня до праздничной даты. Елена Аркадьевна умудрилась родиться в один день с вождём мировой революции, то есть двадцать второго апреля. Это было источником неиссякаемого потока семейных шуточек и подначек, в которых обыгрывался и бабушкин бескомпромиссный характер, и созвучие Лена–Ленин. Топчиком считалась «эпиграмма», сочинённая дедом лет десять назад:

Стали твёрже был характер Ленин,

Сталин чтил его, хвалил и Ленин.

Юбилей прошёл очень душевно, прибыли даже некоторые родственники, которых в последний раз видели ещё при живом деде. Учитывая количество гостей, пришлось оставить идею домашнего праздника и снять зал в местном грузинском ресторанчике. Бабушкиным сыновьям с большим трудом удалось её уговорить: она была тверда в своём намерении накормить всех сама. Компромисс был достигнут, только когда дядя Андрей с отцом договорились с управляющим, что им разрешат принести с собой бабушкин фирменный ореховый торт. Ну а «всю остальную ерунду» взялись оплатить братья.

Славословили в основном гости, а бабушка слушала. Но от внимательного взгляда Макса не ускользнуло то, что вид у неё был немного рассеянный, раньше она выглядела более собранно и живее реагировала мимикой на происходящее вокруг. Когда же пришёл её черед выступить с тостом в память деда, она говорила очень проникновенно, но как-то нескладно, как будто непродуманно. Впрочем, Макс был уверен, что большинство присутствующих ничего не заметили, а если и заметили, то списали на эмоциональность момента. А сам он в этот миг украдкой переглянулся с отцом. Тот лишь на секунду опустил вниз края губ и слегка пожал плечами, что, видимо, означало «Ну а что мы с тобой можем сделать?»

Именно эта мысль и не нравилась Максу. Быть пассивным наблюдателем в ситуации, когда привычный мир медленно, но уверенно рушился, ему было категорически не по себе. Но как в неё вмешаться – Макс понять не мог, при том, что он не просто чесал репу, а потратил время и изучил приличное количество публикаций, посвящённых старческой деменции. Если отбросить откровенный бред не разобравшихся в проблеме журналистов и рекламные призывы шарлатанов от фармацевтики, то сухой остаток был примерно такой: из лекарств медицина предлагала широкий выбор разнообразных плацебо, а РПЦ от щедрот добавляла ещё и добрую молитву.

Как-то в конце июня бабушка сказала Максу за ужином:

– Сегодня экзамен закончила принимать, – теперь она разговаривала короткими фразами, без уточнений и придаточных.

– О, классно! – отреагировал Макс, погружённый в свои мысли о грядущем поступлении в Универ. – Отдохнёшь теперь до самого сентября.

– Да нет. Чего уж сентябрь? – кисло улыбнулась баба Лена.

– В смысле? – встрепенулся Макс.

– Максянь, я отказалась от курса. Пусть Шмелёв читает.

– Как Шмелёв? Зачем Шмелёв? Да кто он ваще такой?

– Доцент у нас на кафедре. Кандидат наук.

– Ишь, кандидатишка, а лезет, – зачем-то разозлился на него Макс.

– Да никуда он не лезет. Это мой ученик. Ты забыл? Я рассказывала.

– Да, прости, – спохватился Макс. – Это я от неожиданности не вспомнил.

– В общем, трудно мне стало читать. Забываю слова. Мысли убегают. Не дело это. Скоро надо мной хихикать начнут.

– Что!?!?! – разъярился Макс. – Ты не забыла, что я в сентябре к тебе присоединюсь? По репе схватят, кто хихикать будет.