Часть первая. Чужая палуба

Глава 1. Река кончается морем

Устье Наровы, конец октября 1552 года

В устье мы пришли покупать себе другой выход.

Мы собирались всего лишь испытать «Марфу» до устья. Накануне выхода Гаврила принёс весть: на «Трёх чайках» разбирают борт, хозяину одной из долей нужны деньги. Я задержал отца после ужина. Он сначала велел не покупать следующую беду, пока не проверили первую, а потом сам спросил, сколько весеннего воска возьмёт морское судно. До полуночи мы составили предложение. Подпись Хинрика ещё пахла свежими чернилами.

Пока «Марфа» шла мимо низкого берега, Павел в третий раз проверял, хватит ли денег на зимние заказы после задатка за морской ремонт. Я оставил ему книгу, а сам поднялся к Семёну. Старый лодочник стоял у руля в распахнутом тулупе; на воде холод чувствовался иначе, и я уже пожалел, что счёл лишнюю рубаху грузом.

— Туда? — спросил он, показывая на дальний навес.

— Сначала к рыбакам. Посмотрю, можно ли оттуда перегружать без городской стоянки.

— Можно. Дороже.

— Насколько?

— Купишь корабль — узнаешь.

Я не покупал корабль. Пока у меня была одна восьмая этой ладьи, работающая дорога и достаточно денег, чтобы первым заплатить за работу, которую другие лишь обсуждали. Пять лет назад Хинрик мог не пустить меня к собственной книге. Теперь его подпись стояла под моим предложением, и это я настоял: осмотреть судно следует до зимы, пока свободны плотники.

Отец хотел место для весеннего воска. Мне нужен был путь дальше Ревеля, который можно сохранить, если одну заставу закроют, один купец передумает или большой сосед начнёт войну. Через шесть лет привычных мне дорог могло не стать. По крайней мере одну следовало успеть продлить до моря.

Об этом сроке я никому не говорил. Назвал Хинрику более близкий довод: когда весь груз упирается в одного морского перевозчика, доход нашей дороги считает чужой человек. Отец посчитал сам и согласился.

Мне было пятнадцать. Я вырос почти на две ладони, уверенно держал клинок, попадал стрелой в круг с пятидесяти шагов и умел поставить обоз так, чтобы первому разбойнику пришлось сначала решать неудобную задачу. Морем я ещё не ходил. Но и на дорогу выходил когда-то впервые — теперь по ней ехали наши люди без моего ежедневного присутствия.

Павел оставил в Нарве Дитеру письма и сроки. Фосс получал плату только по названному договору. Гунд, укравший часть каппелевских денег, оставался без найденного двора и подтверждённого следа; Гаврила не разрешил платить за очередной слух. Освальд ушёл с обозом Бруно. Никого из них не пришлось бросать ради нового дела.

— Свободных сорок с половиной, — сказал подошедший Павел. — Твои деньги и товарищества отдельно. Ещё десять резерва не трогаем. За весь ремонт обещать не сможешь.

— Поэтому обещаю часть.

— Я напомню при капитане.

— Напоминай. Только не раньше, чем он назовёт цену.

Павел спрятал книгу под полу.

— Хоть бы один раз ты влюбился во что-нибудь, что не требует задатка.

— Вот море. Пока бесплатно.

Семён посмотрел на нас и коротко засмеялся.

Перед мелью лодочник дал мне лот: человек на носу должен был оставить своё место ради ослабшего крепления. Метки я понял сразу, но первый промер взял неверно — груз утянуло за борт.

— Бросай раньше. Пока верёвка прямо не встала, не называй, — сказал Семён.

На втором броске я почувствовал дно и крикнул глубину. Дальше уже успевал подбирать слабину. Семён вёл по створам; я подавал голос с носа, глядя, как между тёмными полосами воды проступает песок. Холодная пенька жгла ладонь, ладья мерно поднималась на короткой волне. Ничего похожего на карту, но вполне понятная работа.

За мелью Тённис показал мне новую подкладку под креплением. Сухопутный плотник заметил тёртый конец раньше лодочника. Семён одобрительно потрогал кожу и спросил, есть ли ещё. Через минуту они уже делили цену за четыре штуки.

Павел спросил Семёна, когда можно будет привезти остальные подкладки, и снова достал книгу. Я отошёл к носу, оставив им место: наш плотник уже нашёл себе первую работу на воде без моей помощи.

Устьевые склады стояли на низком берегу. Здесь речной груз снимали с ладей, проверяли, сушили и перегружали на морские суда. За молом качались три небольших корабля. Два принадлежали ревельским домам. Третий — тёмный, широкобокий, с выцветшей зелёной полосой — носил на корме трёх белых чаек.

— «Три чайки», — прочёл Павел. — Капитан Мартин Лод.

Он показал запись в портовой копии. Павел Сальк больше не экономил каждый клочок воска и не прятал руки под столом. В пятнадцать лет он оставался худым, говорил редко и вёл наши книги так, будто каждая цифра могла однажды дать показания против хозяина. Именно поэтому я доверял ему больше, чем людям, обещавшим верность.

— Лод возит соль из Ревеля, ткань из Любека и всё, за что ему не запретили платить, — добавил Гаврила. — Большую часть судна прежние хозяева отдали кредиторам.

— Кому именно?

— Двум старым кредиторам. Грете Беккер, вдове любекского торговца, принадлежат две шестых. Ещё две — Яану Роосу, нарвскому торговцу льном. Последняя шестая пока у прежнего владельца, который хочет выйти из дела. У Лода — одна.

— Значит, корабль уже шесть раз поделен между людьми, которые не стоят на его палубе.

— Добро пожаловать на море.

Капитана мы нашли в трюме. Он стоял по колено в снятых досках и спорил с плотником. Мартину Лоду было около сорока. Светлая борода выгорела почти добела, левая бровь рассекалась старым шрамом, на шее висел деревянный свисток. Он не выглядел ни пиратом, ни героем. Скорее человеком, который слишком часто платил за чужие красивые решения ремонтом собственного корабля.

Гаврила назвал нас. Лод взглянул на меня, затем на Тённиса.

— Где хозяин?

— Перед вами, — ответил я.

— Который?

— В зависимости от доли — ни один.

Он снова посмотрел на Гаврилу.

— Мальчик шутит?

— Иногда. Потом дорого считает.

Я показал договор на речной фрахт и своё предложение с подписью Хинрика: дом Крузе готов был оплатить часть весеннего ремонта «Трёх чаек» в обмен на место под груз и право выкупить долю, если один из залогодержателей потребует расчёта. Следом положил список уже обещанных весенних партий. Деньги на доски капитану предлагали многие; работу после ремонта мы привезли с собой.

Лод прочёл не торопясь. Он умел читать хорошо, но дважды вернулся к строке о праве капитана отказаться от опасного груза.

— Здесь написано, что решение моё.

— Так и есть.

— Тогда почему цена ремонта определяется вашей проверкой?

— Потому что платить будем мы.

— Значит, при споре о ремонте окончательное слово всё равно остаётся у вашего человека?

Он говорил без угрозы. Просто показывал дыру в договоре, которую мы считали разумным ограничением.

— Кто осматривает корпус для вас? — спросил Лод.

Я указал на Тённиса.

Плотник Рауд шагнул к открытой обшивке. За три года он вытянулся и раздался в плечах, но сохранил привычку проверять любую речь костяшками пальцев. Постучал по ребру, соскоблил тёмное дерево ножом, понюхал.

— Это менять. Здесь можно вставку. Вон ту доску капитан зря снял.

Корабельный плотник вскинулся:

— Она повела!

— Не доску. Опору под ней.

— С берега лучше видно?

— Из дерева.

Они присели рядом и перестали замечать остальных. Через несколько минут уже спорили не о праве, а о волокнах, швах и цене дуба. Лод слушал.

— Твой человек? — спросил он меня.

— Заказывает у нас перевозку, я у него — тару. Работу принимает сам.

— То есть не твой.

— Тённис вообще редко чей-то.

— Хорошо.

Капитан поднялся по трапу. На палубе ветер бил сильнее. За молом серела Балтика — не огромное синее море с картинок, а тяжёлая вода, в которой не было ни одной прямой дороги.

— Мне предлагают деньги ещё двое, — сказал Лод. — Ревельский дом хочет весь весенний фрахт. Советник Каппель — право первого отказа на железо. Почему я должен взять вас?

— Мы привезём груз сами. От Пскова до устья — наши возчики, здесь своя ладья. Весной вам не придётся стоять из-за того, что чей-то приказчик не нашёл телегу. И весь парус нам не нужен: оставшееся место продавайте, кому захотите.

Лод развернул список весенних партий. На этот раз его интересовали даты, а не моя подпись. Он назвал два срока, которые хотел сдвинуть, чтобы успеть за обратной солью. Один нам подходил; о втором пришлось посоветоваться с Павлом.

Он указал на три белые чайки.

— Знаешь, почему их три?

— Нет.

— Потому что первая жена считала одну некрасивой, вторая требовала две для удачи, а третья сказала, что я глупец и могу нарисовать хоть стаю. С третьей до сих пор живу.

Гаврила кашлянул, пряча смешок.

— Море научило выбирать женщин? — спросил я.

— Нет. Оно научило не принимать везение за навык.

Капитан протянул договор.

— У меня есть поручение продать последнюю шестую прежнего хозяина, — сказал Лод. — Он согласен взять часть цены ремонтом: четыре новых ребра, конопатка правого борта и половина паруса. После первого рейса осмотрим работу, сведём расходы с ценой и передадим долю. До тех пор — место под груз по обычной плате. Осмотр делают оба плотника. При разногласии о выходе решаю я; спор о счёте выносим на берег.

— Почему после рейса?

— Потому что новый шов проверяют под нагрузкой. Доля принадлежит другому человеку; я не стану принимать за него незавершённую работу.

— Принимаю. А весенние партии вы берёте сейчас, по названной цене. Если найдёте более дорогой груз, наш не оставляете на берегу.

Лод ещё раз посмотрел список.

— При исправном судне и безопасном выходе. Приёмку перед погрузкой делаем вместе.

Теперь это было предложение, за которым стояло что-то с обеих сторон.

Мы не ударили по рукам. Павел записал условия. Гаврила потребовал предел дополнительных расходов. Тённис и корабельный плотник вылезли из трюма уже почти друзьями и тут же поссорились из-за смолы.

Я стоял у борта и смотрел на море.

Когда-то Константин читал о Балтике в тёплой квартире. На карте она помещалась между пальцами. Здесь ветер резал щёки, вода поднимала тяжёлый корпус как щепку, а чужое судно требовало денег ещё до того, как соглашалось стать частично своим.

Река привела меня к морю и закончилась.

Дальше предстояло строить дорогу на том, что не держит следов.