Часть первая. Дорога замечает хозяина

Глава 1. Три поездки

Нарва, весна 1549 года

Право проехать без досмотра оказалось дороже груза, ради которого нам его выдали.

Перед отъездом я запер красный ларец матери. На нескольких старых приложениях стояла маленькая отметка из трёх башен. Я принял её за знак ревельского порта и тогда не стал разбирать отдельно.

Поверх ларца лежала моя карта. Нарва, Псков, Ревель; между ними места, где можно сменить лошадь, поесть, переждать воду. Возле Нарвы я поставил две даты: нынешний год и 1558-й. Потом вторую стёр.

До войны оставалось девять лет. Я помнил её начало, падение Нарвы, соседей, которые будут рвать Ливонию каждый в свою сторону. Не помнил, когда придёт первый обоз с беженцами и какой дом загорится раньше нашего. Такие подробности история мне не обещала.

В первой жизни я умел строить маршрут для чужой задачи. Здесь следовало впервые выбрать свою. Я хотел, чтобы к тому времени у нашей семьи был выход: деньги вне одного сундука, люди по обе стороны границы, дорога, которую нельзя закрыть одним ключом. Чтобы Гаврила, Павел с матерью, Тённис, даже Бруно — со всеми его прекрасными привычками — могли уехать, если город станет ловушкой.

Никому я не собирался объявлять девять лет непрерывной тревоги. Да и сам жить в ней не хотел. Мне было двенадцать, я только получил свою долю и намеревался успеть ею попользоваться.

Маттис Крузе, двенадцать лет. Начало большой дороги.

Для начала требовалось совсем определённое приобретение: запасная смена лошадей, за которую уже заплачено. Не просьба к отцу в плохой день. Не милость Каппеля. Потом — свой выход к воде. Ни слова об этом в дорожной книге пока не было: сначала нужно было заработать на первую смену.

У городских ворот нас пропустили без привычного ожидания. Стражник даже не ткнул копьём в бочки. Он сверил зарубку на дощечке с записью в своей книге, зевнул и махнул рукой:

— «Крузе и Панкратьев». Первая из трёх. Проезжайте.

За воротами возчики заулыбались. Один перекрестился. Другой потрогал кошель, где уже лежала половина платы. Обычно досмотр отнимал час, иногда два, а если проверяющему не нравилось лицо хозяина или толщина его кошеля — половину дня. Сегодня девять телег прошли за время, необходимое воротному писцу, чтобы обмакнуть перо.

Гаврила ехал рядом со мной. Он дождался, пока башня останется позади, и спросил:

— Доволен?

— Нет.

— Тогда лицо поправь. Люди решили, что мы везём покойника.

Я оглянулся. На первой телеге сидел Тённис Рауд и старательно не показывал радости. Получалось плохо. За полтора года он вытянулся всего на палец, зато плечи стали шире: работа в бондарной мастерской росла быстрее её работников. Рядом Павел прижимал к груди дорожную книгу, завёрнутую в промасленную ткань. Дитер устроился на последней телеге, будто был владельцем всего обоза и разрешал нам пользоваться им из дружбы.

Павел и Тённис ехали по своим договорам. Дитер признавал только сделки, в которых успел поторговаться. За полтора года мы перестали быть сторонами одной школьной драки, но друзьями себя не объявляли.

Никто из них прежде не выезжал дальше монастырского двора. Я взял мальчишек не ради разведки. После истории с мельницей Гаврила запретил любые опасные поручения детям, и я согласился. Тённис должен был принять псковский воск, Павел — сверить записи, Дитер — считать пустые бочки. Последнее занятие он называл унизительным, поэтому получил за него двойную медь.

— Я доволен, — сказал я дяде. — Просто хочу понять, почему нас пропустили так легко.

— Потому что у тебя есть отметка совета.

— Которую мы получили после того, как отказались от запрещённого железа.

— Иногда честность приносит пользу.

— Один раз. Если второй раз рассчитывать на ту же награду, это уже не честность, а торговая операция.

Гаврила посмотрел на меня сбоку.

— Всё-таки доволен.

— Очень.

Он рассмеялся, и люди на телегах немного расслабились. Я тоже позволил себе улыбнуться. За воротами начиналась наша дорога. Не вся — только двенадцать вёрст настилов, договоров и мелких сборов, но ещё два года назад здесь была размытая колея, которой возчики избегали после дождя. Теперь монастырские люди чинили канавы, Рауды поставляли доски, а с каждой прошедшей телеги товарищество получало медь.

Первая поездка по новой отметке должна была быть простой. Мы везли в Псков соль, недорогую ткань и железные скобы. Никаких клинков, пушечных частей или мастеров, которых можно принять за оружейников. В Пскове меняли груз на воск, кожи и два заказа для нарвских ремесленников. Прибыль ожидалась скромная. Главным товаром был не груз, а доверие: если мы возвращались в срок, московский купец Фёдор Нечаев обещал отправлять с нами одну партию из четырёх.

Первый день прошёл слишком хорошо.

Лошади держали ровный шаг, настилы у монастырских земель выдержали все девять телег, а на развилке нас ждал человек управляющего и показал объезд разлившегося ручья. К вечеру возчики перестали оглядываться на каждый куст. Дитер начал насвистывать. Павел достал дорожную книгу и в третий раз пересчитал расходы, хотя за день мы заплатили только один сбор.

— Не ищи пропавшие деньги, — сказал ему Дитер. — Они ещё не успели пропасть.

— Поэтому и считаю сейчас.

— Считать надо потом. Вдруг не пропадут — зря работал.

Павел задумался над этой логикой дольше, чем она заслуживала.

— Если ты когда-нибудь станешь купцом, — решил он, — я спрячу от тебя свою мать.

— Зачем мне твоя мать?

— Она поверит, что ты вернёшь деньги потом.

С передней телеги донёсся смех. Дитер обиделся и до следующего привала молчал, что оказалось первой чистой прибылью нашей поездки.

Мы ночевали в постоялом дворе у старой часовни. Я заранее видел его в списке Гаврилы: ограда, колодец, стойло на двенадцать лошадей, хозяин по имени Меэлис и две дочери, которые слышали все дорожные новости раньше городских писцов. В действительности ограда доходила мне до груди, в колодце плавала мёртвая мышь, а в стойле уже стояли восемь чужих коней.

— В книге было написано «надёжный двор», — напомнил я.

— Был надёжным, когда я писал, — ответил Гаврила.

— Когда?

— Лет пять назад.

— Понятно. Свежая разведка.

— Мышь свежая.

Хозяин услышал последнее и обиделся. Меэлис оказался широким мужчиной с мокрой бородой и привычкой отвечать на любой вопрос встречным обвинением.

— Вода чистая, — заявил он. — Вчера пил.

— Мышь? — спросил Дитер.

Гаврила успел поймать хозяина за локоть, а Дитера — за ворот. Иначе первая дорожная стычка нашего товарищества началась бы из-за дохлого зверька и живого языка.

Воду набрали из ручья выше двора. Телеги поставили в два ряда так, чтобы никто не мог подойти к грузу со стороны дороги. Старший возчик Яан Корс назвал предосторожность лишней, однако спорить не стал: за ночное дежурство мы платили отдельно.

Я обошёл ограду вместе с Гаврилой. Земля возле задней калитки была вытоптана. Следы вели от стойла к кустам и обратно.

— Воры? — спросил я.

— Слуги бегают к дочери хозяина.

— Уверен?

— Нет.

— Тогда почему сказал?

— Потому что один след босой, второй в сапоге, а под кустом лежит женская лента. Если это воры, у них сложная служба.

Он поднял с травы выцветшую тесьму и привязал к щеколде калитки. Любой, кто откроет её ночью, сорвёт ленту.

— Вот теперь у нас сигнализация? — спросил я.

— Теперь у нас кусок тряпки.

— Надо Павлу сказать, пусть запишет расход на охрану. А то подумает, что тряпку зря порвали.

— Скажи ещё, что ленту нашёл я. Пусть не тебе платит.

— Ты же родственник.

Гаврила потянул тесьму, проверяя узел.

— Вот за это с родственников и надо вперёд брать.

Я поставил на первую вахту двух охранников, на вторую — Гаврилу и себя. Дядя вычеркнул моё имя.

— Ты спишь.

— Я владелец груза.

— Ты двенадцатилетний владелец груза, который завтра свалится с седла.

— В мои годы Александр Македонский уже наверняка что-нибудь завоевал.

— Завоюй одеяло.

Возразить было нечего. В сенях нам отвели место на полу. Тённис лёг возле стены, Павел — рядом с дорожной книгой, спрятанной под рубахой. Дитер повертелся, пожаловался на солому, запах, храп возчиков и несправедливость мира, после чего заснул первым.

Я проснулся среди ночи от руки на плече.

Павел сидел рядом, белея лицом в темноте.

— За окном кто-то ходит, — прошептал он.

Я услышал скрип доски, потом тихий удар металла. Сон исчез. В первой жизни после такого звука рука тянулась к оружию раньше, чем открывались глаза. Здесь рука нашла только короткий нож у тюфяка, а ноги запутались в одеяле.

Паршиво. Особенно для великого завоевателя.

Я высвободился, жестом велел Павлу разбудить Тённиса и пополз к двери. На дворе горел один фонарь. Возле телег двигалась тень.

Гаврила стоял за углом конюшни и показывал не выходить. Я замер.

Тень приблизилась к третьей телеге, подняла край промасленного полога и просунула руку к грузу. Дядя шагнул из темноты, схватил незнакомца за запястье и вывернул так быстро, что тот оказался лицом на колесе.

— Не бейте! — взвизгнул голос. — Я только посмотреть!

Из дверей двора выбежал хозяин в длинной рубахе. За ним появилась старшая дочь с распущенными волосами.

— Калев! — закричала она.

Сложная служба получила имя.

Калев оказался конюшим соседнего помещика и действительно приходил не за воском. Свидание назначили у телег, потому что Меэлис запирал дочерей на ночь. Молодой человек полез под полог, услышав шаги, и попытался спрятаться среди бочек.

Хозяин требовал выдать ему виновного. Дочь требовала оставить Калева в покое. Калев хотел жениться, но произнёс это настолько тихо, что пришлось переспросить. Через четверть часа весь двор обсуждал приданое, работу конюшего и нравы молодых людей.

Я вернулся на солому.

Павел не лёг.

— Ты не испугался? — спросил он.

— Испугался.

— Не похоже.

— Это потому, что было темно.

Он помолчал, прислушиваясь к спору во дворе.

— Раньше ты на Юргена так не смотрел, — сказал Павел. — Всё ждал, когда он отстанет. А тут сразу к двери.

Я придержал нож, прежде чем Павел успел заметить, как дрожат пальцы. Калев во дворе наконец заговорил громче: обещал взять дополнительную работу. Дочь хозяина перебивала — не о работе сейчас речь.

— У двери стоял Гаврила. Я видел его сигнал.

— Ещё до того, как увидел, ты уже полз туда.

Сказать «дядя научил» было проще всего. Но Павел видел, как дядя учил: после занятий я шипел над сбитыми костяшками и уставал раньше него. Одной наукой эта перемена для него не объяснялась.

— После реки мне надоело ждать, пока за меня решат, что со мной делать, — сказал я. Это хотя бы было правдой.

Павел поправил солому под головой.

— Мать говорит, ты ещё от страха не отошёл. Поэтому и носишься.

— Очень возможно.

— А Тённис говорит, Гаврила тебе разрешил злиться.

Я чуть не рассмеялся. Вот уж разрешение, которое стоило выдать пораньше.

— Тённис проницательный. Только ты к двери за мной не ползи. Даже если я выгляжу очень умным.

— Ты сейчас в одеяле запутался. Я видел.

Пришлось признать, что авторитет командира понёс невосполнимую потерю.

— Я сначала подумал про разбойников. Потом про людей Каппеля. Потом решил, что надо разбудить тебя. Гаврилу было дальше.

— Правильно решил.

— А если бы там правда были разбойники?

— Разбудил бы остальных, пока они били меня.

— Ты шутишь.

— Наполовину. В следующий раз сначала буди ближайшего взрослого с оружием. Я могу понять, что происходит. Остановить взрослого человека одной рукой пока не могу.

Павел кивнул, но легче ему не стало.

— Мама сказала, что дорога меня испортит.

— Почему?

— Начну пить, воровать или не вернусь. Она знает троих, с кем случилось всё сразу.

Я не нашёл подходящей шутки. Мать Павла отпустила единственного сына, потому что плата за поездку равнялась её месячному заработку. Для меня это была учебная дорога. Для неё — ожидание, которое закончится только с нашим возвращением. В любой из этих дней могли принести чужую рубаху и сказать, что тела не нашли.

— Я обещал вернуть тебя, — сказал я.

— Ты не можешь обещать за разбойников.

— Не могу.

— За лошадь тоже.

— За неё особенно.

Павел наконец лёг.

— Тогда зачем обещал?

Потому что мне требовалось его согласие. Потому что взрослые командиры обещают возвращение перед операцией, хотя знают цену словам. Потому что признаться матери Павла в собственном бессилии я не сумел.

— Чтобы она позволила тебе поехать, — ответил я.

Он повернулся ко мне спиной.

— Это был плохой ответ.

— Зато честный.

— От этого не лучше.

До утра я больше не уснул.

На второй день дорога поднялась на сухой сосновый гребень. На третьем мы миновали два мелких сбора. Первый пошлинник сверил бумагу, пересчитал телеги и пожелал доброго пути. Второй нашёл в книге дополнительную плату «за сохранность настила после зимы».

— Настил принадлежит монастырю, — сказал я. — Мы уже заплатили управляющему.

— Этот участок принадлежит владельцу мызы.

— Тогда покажите границу участка и его печать.

Пошлинник ткнул грязным пальцем в запись.

— Здесь всё написано.

Павел встал рядом и развернул нашу копию соглашения. Руки у него дрожали, но нужное место он нашёл сразу.

— Здесь написано, что сбор на участке до каменного креста входит в общую плату, — произнёс он. — Крест в двух вёрстах впереди.

— Ты читать умеешь? — удивился пошлинник.

— Для этого и взяли.

— Я не тебя спрашиваю.

Павел покраснел и отступил. Я положил ладонь на край его книги, не позволяя закрыть.

— Но ответил он правильно. Если у вас есть более новая запись, покажите её. Мы внесём плату и имя человека, который её принял. Если нет — проедем.

За телегами собрались ещё два обоза. Возчики начали кричать, чтобы мы либо платили, либо убирались с дороги. Пошлинник посмотрел на Гаврилу, на четырёх охранников и на раскрытую книгу.

— Проезжайте, — буркнул он. — Из-за медяка подняли шум.

— Именно из-за медяка, — ответил я. — Шейкель вы бы взяли молча.

Отъехав, Павел вытер ладони о штаны.

— Он мог нас задержать.

— Мог.

— Тогда почему не заплатили?

— Потому что через месяц он попросил бы два медяка, а через год показал бы нашу первую запись как признание его права.

— Из-за одного медяка?

— Большие долги любят маленькие двери.

— То есть? — Павел придержал книгу на коленях: телегу тряхнуло на корне.

— Первый раз возьмёт медь, потом назовёт её обычаем. Мы ещё будем спорить, а он уже покажет наш платёж. И он решил, что тебя легче заткнуть, чем меня. Это мне тоже не понравилось.

Павел посмотрел на меня внимательнее.

— Вот это лучше.

На четвёртый день пошёл дождь. Сначала мелкий и терпеливый, потом тяжёлый. Дорога размокла за час. Колёса прорезали колею, лошади опустили головы, вода стекала за ворот и сапоги. Я промок раньше, чем успел признать бесполезность плаща.

Тённис спрыгнул со второй телеги прямо в грязь.

— Стойте!

Яан натянул вожжи.

— Что ещё?

— Левая ступица греется.

— В такой воде?

— Потрогай.

Возчик нехотя слез. Приложил ладонь, выругался и позвал брата. Колесо сняли под дождём. Деревянная втулка пошла тонкой трещиной, а смазку размыло.

— До двора дотянет, — решил Яан. — Четыре версты.

— Не дотянет, — возразил Тённис.

— Я двадцать лет вожу телеги.

— А я вижу дерево.

— Ты видишь то, что тебе отец велит.

Тённис шагнул к нему. В двенадцать лет он уже умел молчать как Якоб, но пока не научился делать это вовремя.

— Отец велел не давать дурням ломать наши бочки. Про телеги ничего не говорил.

Яан схватил его за плечо.

Гаврила оказался рядом, но не вмешался. Смотрел на меня.

Если я унижу старшего возчика перед людьми, он довезёт груз и больше не станет работать с мальчишкой. Если позволю ему заткнуть Тённиса силой, остальные поймут, сколько стоит назначенная мной ответственность.

— Отпусти моего мастера, — сказал я.

Яан не сразу понял, о ком речь.

— Этого?

— Его. За тару и дерево в обозе отвечает Тённис Рауд. Если он ошибся, время ремонта вычтем из его платы. Если прав — простой оплатит товарищество.

— А если мы останемся ночевать в грязи?

— Тогда я буду мокрым владельцем девяти телег. Ты — возчиком, который сломал одну после предупреждения мастера. Решай, чьё положение тебе нравится меньше.

Яан отпустил плечо мальчика.

Втулку сняли. Трещина уходила глубже, чем казалось. Ещё несколько вёрст под грузом раскололи бы её полностью, колесо завалилось бы и потянуло ось. Тённис ничего не сказал. Только вытер деталь рукавом и принялся подгонять запасную накладку.

Я сел рядом на корточки.

— Сколько времени?

— Если не мешать — час.

— А если помогать?

— Два.

— Узнаю настоящего мастера.

Он скосил на меня глаза.

— Держи фонарь.