Власий
Часть 1. Магический тренинг для персон в кризисе среднего возраста

Глава 1.

Вдох. Морозный воздух режет горло, обжигая разгоряченную глотку. Белое марево, хрупкое от холода и ветра, ломкими пальцами обхватило землю и небо, не в силах ни удержать, ни отпустить сущее. Его хватка сжимается, крошится самое тело неживого и немертвого Деда, хозяина Зимы, и воздух наполняют миллиарды острых льдинок, столь же прекрасных, сколь и смертоносных. Ни жертва, ни сила, ни дух не могут противостоять царству вековечного сна. Именно в такие дни старики уходили в лес, чтобы еды хватило до первых теплых дней.

Человек ковыляет через поле, на каждом шагу теряя и вновь ловя хрупкое равновесие – сугробы хватают его за ноги, тянут вниз и вбок. Под тяжелой шубой потоки пота пропитали рубаху из плотной шерсти, шапка давно потеряна и забыта. Ледяная неподвижность жжет кожу, заползает за шиворот тонкими, вкрадчивыми пальцами. Все бесполезно. Смирись. Останься. Замри, как сосны под белым одеялом, как серое, низкое небо, как редкий сухостой, торчащий из-под нетронутого покрова на краю чащи. Здесь нет ни света, ни тьмы, только сумрак и край горизонта, сливающийся с облаками. Останься.

Вдох. Человек паникует, неловко взмахивает руками и заваливается на бок. Снег целует открытую кожу, любовно замирая на волосках предплечий. На мгновение голову заполняют враждующие между собой образы, свивающиеся, как корни под старой сосной. Так падал он в сугроб мальчишкой, хохоча и размахивая руками. Так ныряли в снежные шапки на колядки, норовя утянуть за собой хохочущую девчушку в нарядной шубке. Так выходил он в поле, падал и смотрел в ночное небо, каждый раз удивляясь звездным россыпям. Если его не убьет холод, это сделает страх. Ум всеми силами пытается укрыться в воспоминаниях, забыть о погоне.

Человек, кое-как встав на четвереньки, бросает неловкий взгляд на опушку – из бора выходит огромная, едва различимая тень. Ей здесь не место, ведь все медведи давно уже спят в своих тесных берлогах. Они видят сны, в которых реки полны рыбы, а кусты гнутся от налитых соком ягод. Им нечего делать в этой гиблой пустыне, где никогда не бывает солнца. Человек все еще пытается встать, неуклюже ворочаясь в свежем пухляке. Теперь его глаза прикованы к надвигающемуся зверю, как будто плывущему над снежным морем.

Вдох. Здесь не может быть хозяина леса, но он есть. Это не шатун, отощавший и злой, чья шерсть висит свалявшимися клоками. Нет, это сильный, большой, тяжелый зверь, дитя изобильного лета, неспешно бредущее к заплутавшему страннику. Медведь спокоен и ленив, плавные и уверенные движения сочатся могуществом, первородным правом быть именно здесь и сейчас. Человек выпрямляется в отчаянном последнем порыве, коротким движением запахивая шубу как можно плотнее. Он достает нож. Его руки невыносимо дрожат, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. За спиной у надвигающейся тени сосны чуть скрипят, качаясь на ветру.

Семен открыл глаза и застонал. Комната пахла пылью, теплом и застоявшимся воздухом. В окно сквозь голые ветки помаргивал оранжевый глаз фонаря, отбрасывая на стены узор из множества переплетенных линий. Пол безжалостно давил на бок, плечо и бедро – казалось, что лежишь прямо на костях, минуя все промежуточные слои мышц, жира и кожи. Гравитация очевидно ненавидела Семена, а он в свою очередь хотел стать плоским, как камбала. Голова болела, горло пересохло и саднило. Чудовищно хотелось пить, а вот сил встать и пойти на кухню не наблюдалось. Оставалось только тупо моргать, раз за разом надеясь, что вот сейчас-сейчас, и что-нибудь обязательно поменяется. Или забытье, или импульс воли, или заботливые руки… Перекатившись на спину, Семен отдался накатившему потоку сознания – кислотная волна видений ударила по нему, размазав остатки личности в растекающейся кровавой луже.

…человек поднимает руки и начинает кричать. Старики говорили, что хозяева леса не любят громких звуков. Этому медведю было все равно. Животное перешло на огромные скачки, создав небольшую метель вокруг себя.

Пару-тройку раз в неделю, продираясь сквозь вечерний сумрак после смены, он почти верил, что всегда был один. «Мы приходим в мир одинокими…», – бормотали сквозь виски сауэр очередные знакомцы, пытаясь попасть рукой в пятый или, может быть, пятнадцатый стакан за вечер. Идиотская банальность грела Семена вплоть до утреннего похмелья, позволяя вообразить себя этаким «вольным волком», усевшимся у самого края волн мировой печали. Возможно, дело было в особых составах, которыми промышляют ушлые московские бармены, выводящие клиента на коммерчески выгодную волну страдальчески-интеллигентного запоя. Некий триггер, особый нейромедиатор включает выработку «гормона Довлатова» у потасканных самцов среднего возраста, коварно прячась в желтоватой мути. Попадая в организм, он заставляет объект воспринимать себя героем великого романа в духе Сартра или Берроуза, в зависимости от отношения к мужчинам и наркотикам. Внутри Великого потока горести превращаются в достоинства, а пороки ложатся благородной патиной на бронзу духовного поиска. Это умозаключение Семен вывел, пообщавшись с бутылочным зеленым змием в гордом одиночестве. Сферическая водка в вакууме склоняла либо к депрессивным расстройствам, либо к неподвижной апатии. Эксперимент был признан успешным.

…первый удар должен был прийтись на нос или глаза, но медведь увернулся. Не смотря на свою скорость и вес, это был ловкий и умный зверь. В последний момент он прянул в сторону и коротко рванул руку, почти по-собачьи щелкнув огромными клыками. Мужчина дернулся, нож полетел в сторону. Мгновение, и оскаленные челюсти ухватили человека за ногу, опрокинув в сугроб.

Исключения бывали, но только ранней весной. Когда снег начинал только-только сходить, Семен натягивал на себя старую косуху, брал три-четыре пива и прятался в глубинах лесопарка. Там, сидя на мокрой коряге, он ловил удивительное чувство небытия. Будто ему пятнадцать, волосы длинные, на дворе 2007 год, и есть только Шлома, который вообще как бы отдельный персонаж. Про него не сказано, что у него есть родители, дом, школа, секция по каратэ и кружок по английскому языку, у него нет ни оценок, ни обязанностей, ничего. Косуха, волосы, перчатки без пальцев, книги с яркими дурацкими обложками и музыка. Вот он, простой, почти несуществующий, как талый снег, который только и умеет, что превращаться в воду и исчезать без следа. Семен в такие дни сидел на корягах долго-долго, пока не начинало темнеть, а потом уходил домой, покачиваясь в такт ритму гитар.

…острые зубы рвут плоть, неистово дергая тело. Человек уже не чувствует ни боли, ни страха. Мужчины беспомощно машет руками, пытаясь попасть по морде, но каждый раз промахивается. Его катает по снегу, как беспомощную куклу. Внезапно его пронзает мысль – почему он еще жив?

В этот раз все должно было быть по-другому. Семен вообще не планировал открывать глаза и стонать, а должен был переселиться на другой астральный план. Согласно многим месяцам путаных астрологических расчетов и чтения профильной литературы, ритуальное повешение открывало перед ним существенные перспективы в качестве жителя иных измерений. Увлекшись за два года одинокой жизни скандинавским язычеством, густо смешанным с Блаватской, Кроули и Андреем Шандором Ла-Веем, тридцатитрехлетний журналист решил совершить «великое делание» и покинуть сию скорбную юдоль, так сказать, с блеском. Благо, возраст подходящий, немного рокенрольный, немного возвышенный, символичный во всех своих аспектах. Посвятив свое тело и дух великому богу шаманов и воинов Вотану с помощью «химического трамплина», Семен привязал к лампе веревку с али-экспресса (настоящая пенька) и шагнул в неизвестность. Теперь рядом с ним лежали обломки люстры, по полу мелкой крошкой рассыпалось стекло, а дедушкин ковер понемногу всасывал лужу из семеновской крови, натекшей откуда-то из-под волос. Не помогли ни татуировки, с особым тщанием скопированные с прорисовок из научных статей, ни пост с медитацией, ни разгульное пиршество накануне. Семен был жив, ему было больно и очень стыдно. «Вселенная долбоебов воспитывает», – промелькнула у него в голове свежая дидактическая сетненция, после чего долгожданный импульс погнал его промывать ссадину. Доделывать великое делание через окно резко расхотелось.

…человек смотрел на то, как медведь ест его плоть. Длинный язык любовно оглаживал кровавые лоскуты, липкие от обильной слюны. Красное на белом, розовое на красном, изредка белое и черное. Удивительно, но даже спустя час мужчина был в сознании. От него осталась только голова и несколько костей, но все же он мог видеть, думать и даже что-то ощущать. Не было только боли.

В ванной Семена ждали новые открытия. Во-первых, он не смог обнаружить ссадину, дырку или еще какие-то повреждения. Пять минут судорожного ощупывания черепа не принесли никаких результатов, как и поспешное бритье головы машинкой для стрижки бороды. Семен твердо решил взяться за ум, и в это совершенно не входил визит психиатрической бригады. Скорая немедленно вызовет санитаров, увидев обстановку в квартире. Суицидники не ездят на машинах, не гуляют по барам и не играют в ДнД по пятницам, они сидят в диспансерах и беседуют с компетентными специалистами. Он же не сумасшедший, он просто… Да, точно, духовный рост оказался совсем не тем, что сочетается с Семеном. Он елозил машинкой по затылку, свернувшись в три погибели над ванной, и увещевал себя различными житейскими мудростями, холодея при мысли о желтоватых костях черепа, блестящих из-под расползающейся кожи. Спустя полчаса в зеркале засинела абсолютно невредимая лысина. Семен издал всхлип и осел по стенке. Последнее что он видел перед тем, как вырубиться – синие розочки на кафеле пару раз сложились то ли в вальдкнут, то ли в эмблему корпорации «Umbrella», а затем растворились в темноте.

…человеку казалось, что он пролежал в снегу несколько тысяч лет. Звезды крутились перед его взором, иногда скрытые пеленой синих и зеленых огней, танцевавших в вышине. Вечность несла в себе покой несуществования, присущего только природе – человек был частью Вселенной, такой же, как сухостой, сугроб или камень под ним. Внимая ветру и холоду бесконечной ночи, он забыл сначала жуткую сцену пира на собственных костях, потом свое имя, а затем и все, что было им. Многие годы человек просто смотрел вверх, восхищаясь удивительной круговертью огней над собой, складывавшихся в удивительные видения. Там бил хвостом огромный змей, удерживавший воды всех морей, там гром бил в осину, а из-под земли выходили удивительной красоты девы с холодными глазами. Он видел все и ничего, зная, но никак не участвуя. А потом пришел медведь и, неловко взяв его голову своими огромными лапами, водрузил её обратно на его тело. Человек покачнулся, поклонился и пошел дальше. Говорят, он вернулся домой с первыми лучами тусклого рассвета и никогда больше не был прежним, хотя всего лишь ходил за хворостом в лес.