1

Поднеся магнитный ключ к домофону, Борисов услышал до омерзения знакомую мелодию. Подъезд дыхнул в лицо смесью кошачьей мочи, мусоропроводной вони и запаха свеженапечатанных газет, брошенных на пол ленивым почтальоном.

На стене, как и двадцать лет назад, его встречала надпись: «Светка – блядь».

– Михалыч, – подумал Борисов, услышав характерный кашель с третьего этажа.

Оплавленная кнопка лифта загорелась тусклым жёлтым светом. Лифт медленно потащил его вверх, туда, где уже давно ничего не ждало.

Тамбур, соединяющий две квартиры, переполненная пепельница. Он толкнул незапертую дверь и ввалился внутрь. Родители Светки, не вынеся жизни вшестером, давно переселились на дачу, оставив молодым «временное жильё».

Скинув стоптанные ботинки, повесив пальто на крючок, Борисов окликнул жену и прошёл в зал.

Раскладной диван, который никогда не складывался, шифоньер с бельём, предательски выглядывающим из щелей, и огромный телевизор, кое-как прикрученный к стене.

Светка вышла навстречу в выцветшем, но чистом синем халате. Сквозь щель между пуговиц выглядывали пуританские трусы и уставший, сморщенный от жизни, живот. Борисов невольно передёрнулся.

– Чего орёшь? – бросила Светка, закидывая через плечо кухонное полотенце.

– Не ору. Спрашиваю, почему не встречаешь? – лениво поддевая тапок большим пальцем ноги, ответил он.

– Делать мне больше нечего – тебя встречать. Пожрать приготовь, бельё постирай, за котом убери, собаку выгуляй, уроки проверь… А между прочим, у меня – восьмичасовой рабочий день. Зарплату получил?

– Завтра обещали.

– Тогда и ужин завтра, – сказала она и пошла прочь, стянув полотенце с плеча.

– Опять курица?

– Омаров не подвезли, извините. Как потопал – так и полопал. Курица ему, видите-ли, не нравится.

– Мне всё нравится. Но можно хоть изредка разбавить её тушёнкой… или котлетами.

– Конечно можно. Вон там кошелёк – бери и разбавляй.

– Чего ты огрызаешься? Моя задача – зарабатывать, твоя – грамотно тратить.

– И много ты заработал, чтобы я грамотно тратила?

– Достаточно. На котлеты должно хватить.

Светка молча поставила перед ним тарелку с макаронами, сверху бухнула кусок жареной курицы и, не глядя, добавила:

– Хлеб на прежнем месте.

Борисов лениво подцепил вилкой одну макаронину и закинул в рот.

– Васютин звонил, – жуя, сказал он.

– Чего хотел? Опять нахаляву нажраться?

– Встречу выпускников мутят. Спрашивал, пойдём мы или нет.

Светка вернулась на кухню:

– И когда?

– В июне вроде.

– Скажи ему, что обязательно пойдём. А кто будет?

– Не знаю. Обещал группу создать – добавят, там и увидим.

– Половина уехала, половина спилась, – Светка бросила взгляд на телефон, который пикнул на столе. Сообщение не прочитала, перевернула экраном вниз.

– Он говорит, вся параллель будет. Человек пятьдесят точно соберётся.

– Тогда да, может, и больше.

Дожевав ужин, Борисов бросил тарелку в раковину, залил горячей водой из-под крана, вытер руки о трико и пошаркал в зал.

– Ааааа! – вдруг раздалось из ванной.

– Ты чего там?! – Борисов, испугавшись дикого крика, потеряв тапок, рванул в ванную.

– Арсентьев умер…, – протягивая свой телефон, ответила Светка.

– Как? Когда?

– Нинка написала… я только что прочитала.

– Дай сюда, – он выхватил у неё телефон. Сообщение было коротким: «Вася умер».

Судорожно набрал номер Нины. Дышал тяжело, как после кросса.

– Алло, – послышалось на том конце.

– Нин, это я, Борисов. Что случилось?

– Вася умер…

– Как? Когда?

– Не знаю точно. Сказали, что ему на обеде плохо стало. Упал. Пытались реанимировать, но до скорой не дожил…

– Где он сейчас?

– В морг увезли. Завтра поедем. Я сейчас не могу говорить. Пусть Светка завтра позвонит. Всё расскажу.

– Хорошо. Если что – звони. Поможем, чем сможем. – Он сбросил звонок.

– Ну что? – тихо спросила Светка, охваченная дрожью.

– Умер. Прямо на работе. Пошёл обедать – и всё.

– Ужас… Господи… как же она теперь? Ребёнок маленький… Ни работы, ни мужа… – У Светки в лице что-то опустилось, и в глазах проступил ужас.

2

– За цветами надо заехать, – крикнул Борисов, забираясь в машину.

– У школы ларёк цветочный открылся. Там и остановимся, – Светка поправила чёрный платок и устроилась на пассажирском сиденье их старенькой «Шкоды».

У ларька Борисов задумчиво уставился на пёстрое изобилие и тихо спросил:

– Гвоздики есть? Красные?

– Есть. Двести рублей штука, – ответила продавщица, устало, но вежливо.

– А не дороговато?

– Февраль. Сейчас все цены такие. Сколько вам?

Борисов про себя пересчитал деньги в кармане, прикинул, на сколько цветков ему хватит, и подумал, что Арсентьеву уже, в сущности, всё равно сколько перед ним положат, а ему самому на обед надо что-то оставить.

– Четыре, – выдал он наконец.

– Возьмёте шесть – чёрную ленточку в подарок, – продавщица смекнула, что перед ней не самый щедрый клиент, и попыталась включить маркетинг.

– Не надо ленты, – отрезал Борисов и, отсчитав восемь сотен, положил их перед продавцом.

В траурном зале собрались самые близкие Арсентьева. Из всех Борисов знал лишь Нинку, Васютина и еще пару давних приятелей.

Васютин, завидев вошедших, тут же подлетел с поминальными платками и свечками:

– Привет… Вот ведь как бывает, – затараторил он, – только в выходные виделись, и вот… умер. А ты чего – четыре гвоздики? Друг ведь.

– Похорон, сказали, сегодня много. Последние забрал. Одна ещё оставалась, но надо же чётное, – ответил Борисов, не моргнув.

– А я у нашей школы взял, там ларёк открылся, гвоздик море и никого нет. Разве ты не знал?

– Ты чего пристал? – осекла его Светка. – Иди, платки раздавай.

Картина, можно сказать, грустная.

Арсентьев лежал в гробу, словно улыбаясь, лицом к своей фотографии.

Борисов на мгновение представил, что в этом гробу мог быть он сам. В свои-то сорок с копейками… Его передёрнуло.

Он подошёл, положил цветы, задержался взглядом на лице усопшего. Потом, положив ладонь на край гроба, тихо подумал:

«Я не знаю, что говорят в таких случаях. Не часто на такие мероприятия хожу… Ну ты это… давай там.

Чёрт, что я несу?

Прости, если что не так».

– Ты видел? Он как живой… улыбается, – тихо прошептала Светка.

– Видел, – сухо ответил Борисов. – Скорее, посмеивается над нами.

– Ты чего такое говоришь?

– А что? Взял и кинул всех! Жену с младенцем, друзей, работу. Ему уже всё равно, а нам расхлёбывай.

– И что ты там собрался расхлёбывать?

– Ну не я. Нинка, коллеги по работе…

– Не твоё это дело, – Светка вытерла слёзы. – Пойду, Нинку обниму.

– Иди. Ей как раз до тебя сейчас.

Сзади подкрался Васютин, как лис в курятник:

– Инфаркт.

– Тьфу ты, чёрт, напугал, – вздрогнул Борисов. – У меня самого чуть инфаркт не случился.

– Говорят, давно ходил с этой болячкой. Если бы вовремя обратился – жил бы долго и счастливо.

– Не обратился… Ты сам-то часто по врачам ходишь, а, Васютин?

– Регулярно. Каждый год – чек-ап.

– Харэ заливать.

– Серьёзно. Анализы там всякие сдаю.

– И что, помогает?

– Не знаю. Сдаю и всё, – Васютин огляделся по сторонам. – Всё, батюшка пришёл. Сейчас отпевание начнётся, потом на кладбище. Вы поедете?

– Нет, не люблю поминальную еду. У людей и так горе, а их кормят какими-то, прости, помоями, да и в департаменте ждут. Совещание перенесли.

– Ладно. Я пойду, вдруг кому помощь нужна. Бывай, Борисов.

Кстати, что насчёт встречи выпускников? Вас ждать?

– Жди.

– Отлично. По пятёрке с носа скидываемся. В ресторане будем отмечать.

– А чего не в Москве сразу? Накрыли бы в школе, как тогда, в сам выпускной.

– Завидов предложил. Всё-таки – тридцать лет. Не хухры-мухры, дата солидная.

– Ладно, в группу нас добавь, – Борисов протянул руку.

3

– Где твой отчёт, Митя?! – нервно выкрикнул Трутнев. – Я неделю жду! Что мне министру докладывать?

– Я на похоронах был. Арсентьев умер.

– Опять!?

– Что значит «опять»? – опешил Борисов. – С ним это впервые.

– Всё остришь!? Я не про него конкретно. А про то, что помирать стали слишком часто, – отмахнулся Трутнев. – Кстати, что с ним случилось?

– Инфаркт, сказали. Прямо на работе. Так что и Вам не советую так нервничать – а то, не дай Бог, потеряем такое светило.

– Типун тебе на язык. К вечеру жду отчёт.

Борисов любил Трутнева за то, что тот снаружи был злой, а внутри… ранимый, добрый, отзывчивый человек, затюканный женой и кучей начальства. Именно Трутнев когда-то открыл ему двери в департамент благоустройства. Хотя Борисов так и не понял, что в этом было грандиозного, но Трутнев напоминал об этом при каждом удобном случае. Как, впрочем, и сегодня.

– Ты, видимо, совсем забыл, кто тебя в люди вытащил? Кто тебя с рынка сюда затащил, а?! – не унимался Трутнев. – Сидел бы сейчас, жопу морозил и бабьими трусами торговал.

Борисов не стал вступать в дискуссию. Он представил, как сидит на рынке, трясёт на ветру трусами, похожими на те, что носит его жена, – и ему стало смешно.

– Чего лыбишься?! – рявкнул Трутнев. – Иди работай уже!

Работа у Борисова была не пыльная: раз в месяц – отчёт о деятельности департамента, пару раз – выезд «в народ», поработать с жалобами граждан. Платили за это тоже не ахти. Не сказать, чтобы место было хлебным. Но менять его на что-то более серьёзное он не стремился. То тут, то там заводились громкие дела, выносились приговоры – в основном тем, кто занимал посты пожирнее.

Нет, не то, чтобы он не хотел быстро разбогатеть. Просто был уверен: риск в этих делах не оправдан. По крайней мере, именно так он объяснял это всем, кто пытался разговорить его о работе. На самом деле Борисов прекрасно понимал: всё это лишь отговорки. Он банально боялся. Боялся тюрьмы – да. Но ещё больше боялся ответственности, которая прилагалась к по-настоящему хлебным местам.

А здесь – спокойно. Знакомо. И ничего особенно не меняется, разве что вывеска на двери: был комитет – стал департамент.

Приближался обеденный перерыв, и Борисов по привычке заглянул в соседний кабинет, где восседала давно приглянувшаяся ему пассия по имени Марина. Она была чуть младше его, с хорошей, как казалось Борисову, фигурой, пышной грудью и коровьими ресницами. Дама глубоко замужняя, но на слепые ухаживания коллеги реагировала спокойно – и даже, как ему казалось, с взаимностью. Борисов неоднократно представлял их интимный союз, но сделать первый шаг не решался, поэтому все его эротические фантазии ограничивались редким сексом со Светкой – когда он мог представить на её месте Марину.

– На обед пойдёшь? – крикнул он в приоткрытую дверь.

– Да, секунду, кошелёк из сумки возьму. Беги пока, займи очередь.

Столовая департамента уже была переполнена сотрудниками, топчущимися возле вывешенного меню. Стройная очередь гуськом тянулась к кассе, все держали в руках подносы. Для Борисова, да и, наверное, для многих здесь обед был чуть ли не лучшим моментом посреди серых будней. Вдобавок, он вдоволь мог насладиться глубоким вырезом декольте своей вожделенной подруги, которая не стеснялась делать его всё глубже и глубже. Иногда она надевала прозрачный бюстгальтер, сквозь который Борисов разглядывал её огромные коричневые соски.

– Где пропадал с утра? – поинтересовалась Марина.

– Друг умер, на похороны ходил.

– Боже, какой ужас!

– Ничего ужасного, обычная история, – ответил Борисов, не отрывая глаз от узоров на её бюстгальтере.

– Молодой?

– Да, пятьдесят три.

– Да уж, пожил бы ещё, – забыв про флирт и немного задумавшись, сказала Марина.

– Вот так же – пошёл с коллегами на обед и умер. Прямо в столовой.

– Да ладно! Хватит врать.

– Я на полном серьёзе. В понедельник, на соседней улице. Сам в шоке. Сижу и представляю, как у меня останавливается сердце, и я падаю лицом в эту тарелку щей.

– Перестань.

– Тебе будет жалко меня?

– Конечно, жалко.

– И ты будешь плакать?

– Да, – она посмотрела на Борисова, и он заметил, что её глаза слегка блеснули, будто она и вправду готова была разрыдаться.

– Я… – Борисов сделал паузу, будто хотел сказать одно, но передумал, – а вот моя жена, скорее всего, не проронит и слезинки.

– Да брось, она у тебя хорошая, – слегка вытирая уголок глаза, ответила Марина.

– Не такая, как ты.

– А какая я? Тебе откуда знать?

– Чувствую, – ответил Борисов.

– Ешь давай, остынет.

Самое лучшее время посреди рабочего дня закончилось перекуром у входа в департамент и перешло в самое нудное и невыносимо долгое: послеобеденное. Обычно оно тянулось так долго и так скучно, но всегда, особенно по пятницам, когда все уже собирались на законный отдых, появлялся Трутнев и объявлял о каком-нибудь ЧП, которое, непременно, нужно было решить до конца дня и ни в коем случае не переносить на понедельник.

Но, на радость Борисова, сегодня ЧП не произошло и он с чистой совестью, положив доделанный отчёт на стол Трутнева, накинул пальто и вышел на стоянку. Очистив машину от снега и хорошенько прогрев двигатель, он докурил сигарету и уже собирался садиться за руль, как его окликнул знакомый голос:

– Подбросишь до остановки?

Борисов обернулся. Марина стояла прямо за его спиной.

– Конечно, садись, – он немного оторопел, но, взяв себя в руки, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь.

Марина устроилась на переднем сиденье, захлопнула дверь и сказала:

– Муж сегодня новую должность получил. Теперь часто будет допоздна работать – некому встречать.

– Я могу тебя подвозить. Нам всё равно по пути.

– Я знала, что ты не откажешь. Поехали, а то мне ещё в магазин надо заскочить.

Борисов пристегнул ремень, включил передачу и тронулся с места. До остановки ехали молча.

– Где твой магазин? – спросил он.

– Да не надо, Митя. Я добегу сама. Да и пройтись хотелось, весь день сидим и сидим.

Борисов остановил машину у остановки – и сам того не ожидая, выпалил:

– Можно я тебя поцелую?

Марина даже не удивилась. Будто ждала этого вопроса. Молча закрыла глаза и нежно поцеловала Борисова в губы, слегка прикусив нижнюю.

– Можно. До завтра. И смотри – не помирай там.

Марина выскочила на остановку и хлопнула дверью, не оставив Борисову возможности что-либо сказать.

Валяясь на диване перед телевизором, Борисов не переставал думать о том, что случилось в машине.

«Что это?» – спрашивал он сам себя.

«Любовь? Да ну, какая любовь. Маринка никогда не разведётся со своим мужем. Он хорошо зарабатывает, любит её, балует. Что я могу ей дать? Ничего. Кроме… А кроме – чего я могу ей что-то дать? У меня ничего нет. Ни квартиры, ни нормальной зарплаты. Машина – в кредит, да ещё и алименты придётся платить на своих детей. Нет, это не любовь.

Но если подумать… из этого может получиться неплохой роман. Вечера у Маринки теперь свободные. Моя – никогда не спрашивает, если я задерживаюсь на работе. Секс в машине, как в студенческие годы… вполне себе вариант».

Борисов встал с промятого до основания дивана и направился в душ, чтобы завершить вечер приятными воспоминаниями о своей пассии.

По своей натуре Борисов был похож на добрую половину мужского населения. Он считал, что жена соседа и слаще, и вкуснее. При этом не понимал одного: он не знал, какая она в жизни. Какие у неё потребности, какие запросы. Возможно, она требовательнее, ревнивее, раздражительнее, чем та, к которой он привык за десятилетия.

Но когда это кого-то останавливало в мыслях?

Она – идеальна для него. В данный момент. И идеальна пока что в одном – в его эротических фантазиях, без привязки к жизненным обстоятельствам.

Борисов, как и большинство существующих мужей, давно перестал любить свою избранницу. И вообще, любил ли когда-нибудь? Большой вопрос. Он женился только потому, что на этом настояла Светка. А когда окончательно понял, что не любит её, их второй ребёнок пошёл в восьмой класс.

Они давно не разговаривали по душам, да и вообще, почти не разговаривали.

Гости, где им приходилось играть роль счастливых супругов. В эти моменты он особенно старался не ударить в грязь лицом, всячески оказывал знаки внимания: пододвигал стул, наливал вино, клал еду на тарелку. Светка отвечала взаимностью: хихикала, подзадоривала, щипала за бедро под столом – будто влюблённая студентка.

Но стоило им выйти за дверь – всё испарялось.

Оставалась только холодность.

И пренебрежение, видимое, почти театральное.

Задавая себе вопрос, зачем он так старается на публике показать то, как он любит свою жену, ответа у него не было. И самое интересное, зачем она делает тоже самое?

Развод его не устраивал по одной простой причине: для него это была бы фатальная ошибка.

Кто будет ему готовить, хоть и невкусную, но съедобную курицу?

Кто будет стирать?

И самое главное, на что и где он будет жить?

С этим он жил много лет.