Внутри танка пахло соляркой, разогретым металлом и чем-то ещё — тем особым запахом замкнутого пространства, который ни с чем не спутаешь и который становится почти родным после многих часов, проведённых в броневом чреве машины. Старший лейтенант Громов сидел на командирском месте и смотрел в прицел, не видя ничего, кроме серой полоски рассвета, медленно разгорающейся над горизонтом. Рассвет был бледный, почти белый — такой бывает в начале осени, когда лето уже ушло, а настоящий холод ещё не пришёл.

Задание пришло утром. Коротко и без лишних слов: разведка боем.

Громов знал, что означают эти два слова. Каждый в экипаже знал. Разведка боем — это когда ты сам становишься приманкой, когда твоя задача не столько уничтожить противника, сколько вынудить его обнаружить себя. Это значит идти первым туда, куда никто не хочет идти первым.

Впрочем, была и другая причина, по которой именно их экипаж оказался на этом задании. Причина глупая, человеческая — и от этого особенно точная.

Вчера вечером в столовой капитан Бойков — широкоплечий, с постоянной ухмылкой человека, который заранее знает исход любого спора — предложил пари. Громов хвастанул, что проводит Настю, связистку из штабной роты, до казармы. Бойков только усмехнулся: «Она с тобой и разговаривать не будет». Смеялись громко. Громов был уверен в себе — той особой уверенностью, которая обычно предшествует поражению.

Настя выслушала его спокойно, вежливо улыбнулась и сказала, что устала и пойдёт сама. Без злости, без интереса — просто никак. Это было даже обиднее, чем отказ. Бойков смеялся громче всех. А утром поставил Громова на разведку боем. Официально — по ротации. Но в случайности Громов не верил никогда.

Он не держал на Бойкова обиды. Служба есть служба, и командир полка имел право распоряжаться экипажами по своему усмотрению. Да и сам виноват — нечего было хвастать.

* * *

Двигатель Т-90М ожил с низким утробным рокотом, который Громов ощущал не столько ушами, сколько всем телом — лёгкая вибрация шла сквозь сиденье, сквозь броню, сквозь саму сталь машины. Приборная панель залилась мягким синеватым светом. Громов любил этот момент — когда танк просыпается. Было в нём что-то живое, почти осязаемое.

— Бортовой компьютер, — скомандовал он.

— Все системы в норме, — отозвался ровный электронный голос, лишённый интонаций, но почему-то всегда звучавший для Громова успокаивающе. — Активирую протокол предбоевой проверки.

На тактическом экране развернулась схема машины — светящийся контур Т-90М с цветными метками систем. Громов прошёлся по ним методично, как делал всегда, без спешки, зная, что торопливость здесь стоит дороже любой задержки.

Первыми шли лазерные турели — три приземистых узла на корпусе башни, почти незаметных снаружи, скрытых за скошенными бронепластинами. Это была главная особенность модернизированного Т-90М, то, что отличало его от всех предшественников: система активной лазерной защиты, способная в доли секунды перехватить входящую ракету или выжечь оптику и электронику вражеского дрона на расстоянии до восьмисот метров. Не пушкой, не пулемётом — лучом когерентного света, невидимым и мгновенным, как сама мысль.

— Турели в норме, — подтвердил наводчик Ковалёв негромко, не отрывая взгляда от своего экрана. Он был немногословен по природе — из тех людей, которые говорят ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше. — Калибровка завершена.

Следующими в списке значились разведывательные дроны. В специальных нишах по бортам корпуса, плотно укрытые от посторонних глаз, дремали три небольших аппарата с матовым антирадарным покрытием. Каждый мог подняться в воздух за четыре секунды, уйти на высоту до ста пятидесяти метров и передавать картинку в реальном времени — тепловизор, оптика, радар — прямо на командирский экран. Глаза машины, вынесенные за пределы брони.

— Дрон-один, дрон-два, дрон-три — заряд полный, связь устойчивая, — доложил механик-водитель Рябов, сверяясь с планшетом. Самый молодой в экипаже, он докладывал чётко и по форме — так, как будто сдавал экзамен, хотя экзамены давно закончились.

— Основное орудие?

— Готово. Восемь бронебойных, четыре термобарических.

Громов кивнул. Впереди, согласно данным штаба, находились предположительные позиции противника — три километра открытой местности и лесополоса. Предположительные. Именно это слово и было главным в задании. Никто не знал наверняка. Именно поэтому посылали их.

— Все слышали задачу, — сказал он, и голос его был ровным, без напряжения, каким и должен быть голос человека, принявшего решение. — Идём первыми. Работаем аккуратно. Дроны поднимаем сразу, как выйдем за периметр. Самодеятельности не надо.

Пауза. Секунда тишины, в которую каждый вложил своё.

— Заводи.

Танк тронулся вперёд, мягко переваливаясь на неровном грунте. Рассвет медленно наливался светом над горизонтом, и поле впереди постепенно приобретало цвет — серо-зелёный, осенний, равнодушный к тому, что должно было на нём произойти.

* * *

Они не успели отъехать и трёхсот метров за линию соприкосновения.

Громов почти не успел понять, что произошло. Сначала — едва различимый сквозь рёв двигателя высокочастотный писк: система обнаружения зафиксировала цели. Затем на тактическом экране вспыхнули четыре красные метки — и тут же погасли одна за другой с промежутком в несколько миллисекунд. И сразу — характерный сухой треск лазерных турелей, почти неразличимый за шумом двигателя, но Громов знал этот звук наизусть. Никакого удара, никакого грохота — лазер не бьёт, он просто гасит. Мгновенно и без следа.

Конец ознакомительного фрагмента.