Люди и собаки

...

– Тупее шпица собаки нет, – говорит Паша. Невысокого роста толстячок, он, вытянувшись на носках балансирует на стуле - меняет лампочку в люстре. Пыхтит. На лбу капли пота.

Чарли, белый пушистый шпиц, черными вишенками глаз смотрит снизу на хозяина и возмущенно тявкает.

– Нет, мальчик мой, - хозяйка дома Людмила на диване наблюдающая за процессом смены лампочки, улыбается собачке. – Умнее шпица собачки нет.

Чарли звонко лает. Не возражает.

– У папы руки - крюки. Он не может с лампочкой справится… Вот и злиться… На тебя, Чарли, наговаривает… – ерничает Людмила.

Собака гавкает. Соглашается.

– У папы нормальные и, не побоюсь этого слова, очень умелые руки… – Паша, будто висит на вытянутых руках на люстре. Его молодой прогрессирующий животик дрожит от напряжения. Стул под ним скрипит. – Но какой гений придумал так присобачивать плафоны… Фиксируют их на опорных чашах малюсенькие винтики… Такой винтик и в пальцах не удержать…

– Слышишь, Чарли, он уже оправдывается… Сейчас опять к тебе привяжется… Подумаешь, написал ты разок на ковер… Как он тебя утром ругал?

– У – у – у – у – у… – тонко воет шпиц.

Паша едва удерживается на качнувшемся стуле.

– Черт!

Винтик выскальзывает из пальцев и летит на ковер - в заросли ворса .

Чарли, известный охотник за мухами, бросается на перехват. Клацает пастью. Промахивается. И тыкается черной пуговкой носа в ковер рядом с табуретом.

– Фу, Чарли! Фу! – орет Паша и спрыгивает на пол. Несколько минут он ползает на коленях по ковру, ворошит и перебирает его ворсинки. Шпиц лает и скачет рядом, думая, что хозяин придумал новую игру для него.

– Что? – тревожится на диване Людмила.

– Похоже, Чарли, винтик проглотил… Я его выронил к чертям собачьим… Вы же с Чарли болтали мне под руку. Нет винтика ни на ковре, ни в ковре… Чарли первым кинулся на место его падения… Может и…

– Что может и?..

– Может и проглотил... Он же у нас все в рот тащит и жрет и на улице и дома… Любую гадость.

Теперь Паша и Людмила уже вдвоем на четвереньках ползают по ковру. Рядом крутиться – вертится веселый Чарли.

Из своей комнаты выглядывает Мила – симпатичная девочка лет десяти. В больших голубых глазах протест и вопросы.

– Я так-то уроки делаю… Что за кипишь?

У Людмилы голос дрожит:

– Чарли проглотил железку… Он умрет… Умрет! Умрет!

Взгляд девочки темнеет.

– Ужас! Как вы могли?! – она хватает в охапку собаку, прижимает к себе. – Чарли! Милый Чарли! Если ты умрешь, я - тоже…

На щеках девочки появляются тонкие прозрачные ручейки.

Чарли визжит от восторга – какая веселая игра! Облизывает лицо Милы.

– Ой! Я не могу! – рыдает Людмила на диване. – Я тоже умру! Прямо сейчас… Вперед всех!

– Хватит орать! – взрывается Паша. – Никто не умрет! К врачам собачьим! Звоним! Тихо!

Людмила и Мила скулят и вырывают из рук друг друга Чарли. Чарли воет от возмущения.

– Алло!? Это ветеринарная клиника? У нас собака проглотила железный винтик… Что делать?

Минуту-другую Паша слушает телефон. Потом спрашивает:

– Сколько это стоит? Ого! Это с учетом рентгена, наркоза и стоимости лекарств и после операционного ухода? Ладно, мы подумаем …

Паша вышагивает по ковру и громко злится:

– Совсем озверели ветеринары… Готовы разрезать собаку извлечь винтик за двадцать тысяч… Но требуют предоплату. Вот какие расходы из-за тебя Чарли!

– А может быть, из-за тебя, мастер косорукий… - огрызается Людмила вместо Чарли. Говорила я, давай вызовем электрика. А ты: пятьсот за вызов и тысячу за то, что сменит лампочку. Жадюга! А теперь вот – двадцать тысяч! Это же наш месячный взнос ипотечный!

Тихие всхлипы Милы переходят в громкий плач с причитаниями:

– Как вы можете думать о деньгах, когда надо спасать любимое существо… А если такое случится со мной, вы тоже так?.. Бедный. Бедный Чарли! Бедные, бедные несчастные мы с тобой, Чарли…

– Хорош ныть! Перехватим в каком-нибудь микрозайме… Сейчас поеду.

– Да кто даст такую сумму… – Людмила присоединяется к плачу Милы.

– Стоять! – вдруг кричит Паша и замирает посреди ковра с приподнятой левой ногой – Стоять! Не двигаться!

Несколько секунд в комнате гробовая тишина. Чарли успевает спрятаться за диван.

Застывший Паша похож на неопытного сапера, стоящего на мине, уже знающего чем ему это грозит, но еще не знающего как спастись от этого неминуемого.

Наконец Паша осторожно ставит левую ногу на ковер, приподнимает медленно ногу правую. На носке, зацепившись за пятку, висит винтик. Как ни в чем ни бывало висит. Такой маленький, скромненький.

– У – у – у – ррр - ррр – а – а – а!!!

Людмил–а и Мила выдергивают из-за дивана упирающегося Чарли и беспрестанно обе одновременно тискают его.

Паша вопит и бегает по квартире, натянув на голову футболку, как игрок сборной страны, забивший гол и обалдевший от этого.

Когда первые восторги проходят, табурет вновь устанавливается на середине ковра под люстрой.

– Может, все же мастер вызовем? – продолжает гнуть свое Людмила.

– Смешно, – говорит Паша и запрыгивает на табурет. – Закройте Чарли в ванне и молча восторгайтесь моим мастерством.

Через несколько минут пыхтения и сопения винтик вворачивается на свое место.

Мила уходит доделывать уроки.

Людмила и Паша пьют чай на кухне.

– Какие деньги я сэкономил сегодня! – с гордостью произносит Паша. – Зацени, Людка!

– Заценила, – сияет Людмила. – Каждый день бы так! Не знали бы куда деньги девать.

В комнате на ковре лежит шпиц Чарли. Думает: «И что хозяева искали? На муху что ли какую охотились? Мух надо на лету ловить. Ох и тупые же эти люди… А не пописать ли мне на ковер, пока никто не видит…»

. . .

Осенняя ярмарка на городской площади. Громко сказано - ярмарка. Один ряд торговых прилавков. Но при желании что-нибудь можно прикупить. Колбаски, мясца. Хотя цены как в магазинах и даже дороже чем на продскладах, ставших популярных в последнее время особенно среди пенсионеров.

Но что надо народу в субботнее утро? Потолкаться у прилавков. Посмотреть на других, себя показать. Ходят люди туда- сюда вдоль торгового ряда. Но не всем по нраву эта суета.

Поперек пешеходного потока на боку вытянувшись на всю длину своего мощного мускулистого тела лежит крупная белая собака. Породу на глаз трудно определить. Острые ушки, как у лайки. Пасть как у крокодила. Лапы медвежьи. Хвост поленом по-волчьи. Похоже псина крепко спит. Толкучка вокруг ее совершенно не касается. Даже лежачая собака вызывает уважение. Ее народ почтительно обходит. А она даже хвостом не шевельнет. Глаза закрыты. Только бока равномерно чуть заметно вздымаются во время вдоха. Полный релакс. При этом за километр чувствуется уверенность собаки в том, что никто не посмеет потревожить.

Все мы в определенных ситуациях так самоуверенно думаем.

Лавируя среди покупателей и зевак к спящей наглой псине приближается собачка из серии комнатных. Размером меньше кошки. На кончиках ушей рыжие помпончики. Элегантная вычесанная бородка. Лапки – скрученные карандашики.

Собачка часто кокетливо перебирая лапками тащит за собой на длинном поводке хозяйку – женщину неопределенного пожилого возраста.

– Сема! Сема! – причитает женщина. – Не так быстро, Сема! Мама не успевает за тобой.

Сема не слышит или делает вид, что не слышит. Его как магнитом тянет к спящему белому монстру. С разбега он бьется лобиком о спину гиганта и капризно тявкает.

Белая собака взлетает над брусчаткой ощетинившись шерстью и распахнув акулью пасть с миллионами страшных зубов и клыков. Изворачивается в воздухе и пытается схватить наглеца, посмевшего ее разбудить.

– Сема! – дергает на себя поводок хозяйка и буквально в последнее мгновенье выдергивает собачку из зубастой пасти зверя. Пасть смачно клацает, как сработавший вхолостую капкан.

Сразу постаревшая и ставшая бабулей женщина подхватывает на руку свое капризное сокровище. А оно заливается отчаянным лаем-плачем.

– Испугался, Семушка… Испугался, маленький… Нехорошая собака, напугала нас… - голос хозяйки дрожит.

А большая белая собака уже опять ни на кого не обращает внимание. Снова ложится на бок и вытягивается во всю длину тела.

На выходе с ярмарочной площади Сема освобождается от обьятий хозяйки. Он уже не плачет и не дрожит. Смотрит в ту сторону, где дремлет белая зверюга и скребет задними лапками плитки брусчатки. И рычит.

– Да, Сема, да… - умиляется старушка. – Знаю, знаю – вот так ты его растопчешь и загрызешь… Защитник ты мой ненаглядный.

А белый пес опять засыпает посреди ярмарки. Люди осторожно обходят его стороной. Они знают, что будить спящую собаку опасно.

. . .

В провинциальном городе З. на стыке улиц Ленина и Крупской черный песик с короткой бородкой каждый день, как по расписанию, после девяти утра облаивает проезжающие автомобили. Не все. Только иномарки.

Выбрав жертву, пес начинает приседать на передние лапы, покачивать головой. Потом бросается на перехват. Пытается укусить бешено вращающееся колесо.

Страшно смотреть.

Когда появляется полицейский патрульный автомобиль пес отворачивается. У него в этот момент скучающая добродушная мордашка с ласковым прищуром проницательных глаз.

После проезда стражей правопорядка охота продолжается с еще большим остервенением.

– Дух Ленина бунтует, – ерничает прохожий сухой старик с профилем Дзержинского. – Предупреждает: неверной дорогой идете, товарищи! Не хотят слышать…

Ровно через час песик покидает свой пост. С чувством глубокого удовлетворения трусит к сарайкам в глубине двора старых двухэтажных домиков. Навстречу из каких-то закутков выкатывается ватага короткошерстых чернявых щенков. Несмотря на младенческий собачий возраст у всех короткие, но ярко выраженные бородки.

Щенки радостно виляют хвостиками и наперебой лижут раскрытую в улыбке пасть бунтаря. Можно лишь догадываться кем они друг другу приходятся.

Мать щенков – почему-то язык не поворачивается ее назвать так, как обычно называют собак женского рода, никогда и никем не была замечена. А было бы интересно на нее посмотреть.

Через несколько дней в городе отлавливают бродячих собак. Бородатый песик и щенки исчезают.

Через неделю бородач появляется на своем обычном месте на перекрестке. Потухшим взглядом провожает проезжающие автомобили. И совершенно не реагирует даже на самые крутые иномарки.

На левом ухе у пса оранжевая бирка с циферками и буковками.

Опять откуда-то появляется старик с профилем Дзержинского. Он долго и печально смотрит на сдувшегося песика и произносит:

– Срубили нашу елочку под самый корешок…

Что этим он хотел сказать, никто из прохожих не понял.

. . .

При любой погоде они утром шествовали по городу – пожилой сухой мужчина с военной выправкой и неуклюжая понурая собака, издали похожая на истертую временем, изношенную половую тряпку. Определенная порода в ней не была выражена. Только опытный взгляд профессионального кинолога, пожалуй, мог предположить, что это случайная помесь далеко не чистокровных болонки и пуделя.

Пес, весь замызганный, со всклоченными бараньими кудряшками и сбитой в узлы серой шерстью по бокам, отрешенно шагал рядом с хозяином. Всегда справа от него. Не обгоняя и не отставая. Он словно привычно тащил на полусогнутых лапах тяжелый и не очень для себя важный груз. Его морда в обрывках шерсти выглядела бесформенной, едва не касалась тротуара.

А по тротуару то шуршали желтые и алые скособоченные, свежосваренные крабики кленовых листьев, то расползался, подрагивая серый холодец снежной жижи, то алмазной колючей крошкой рассыпался и скрипел снег, то разбегались веселые лужицы, хохочущие пузырьками синего дождя.

Иногда мужчина останавливался и неторопливо закуривал. Тогда пес застывал рядом с низко опущенной мордой – ждал, когда хозяин продолжит движение. И тот, после небольшой паузы, уже в кисло-сладком дымке дешевых сигарет опять шагал вперед в одном неспешном темпе, немного выбрасывая ноги вперед. В ненастные дни на его плечи словно бурка был накинут выцветший брезентовый офицерский плащ с широким капюшоном, в котором пряталось узкое волевое лицо.

Когда мужчина встречал знакомых и останавливался поговорить, пес, как неудачное чучело, замирал в стороне. Облезлый хвост надломлено касался земли.

Они, человек и собака, словно были связаны невидимой прочной нитью. Многие привыкли видеть эту неразлучную парочку и не обращали на нее особого внимания. Так устроен мир – привычное не замечается. До потери.

Как-то человек в офицерской плаще появился на прогулочном маршруте без собаки. Так было и на следующий день. И в дни другие. Теперь мужчина постоянно не выпускал изо рта дымящуюся сигарету. Бесстрастно и холодно смотрели на встречных прищуренные глаза.

Лишь при взгляде вниз – вправо и влево - в них мелькала тень растерянности. Он словно что-то или кого-то искал.

Потом этого человека долго не видели. Всякое случается. Или он уехал, или приболел, или отмаршировал свое вояка. Кто знает… Никто конкретно не интересовался. Его стали забывать.

Минула одна зима, затем – другая. А может, прошло времени еще больше, но однажды весной на улицах города вновь появился тот самый мужчина. Его узнали по остаткам офицерской выправки. Но он постарел. Глубже стали складки по углам рта и сгустились сеточки морщин под глазами. Ноги при ходьбе уже не выбрасывались вперед, как это бывает у людей, привыкших к строевому шагу, а приволакивались. Но спина по-прежнему держалась прямо. И не только это бросалось в глаза. Внимание привлек рыже – белый щенок, которого мужчина вел на тонком поводке. Точнее не вел, а чуть ли не волок.

Щенок постоянно скулил, мотался из стороны в сторону по тротуару, ластился к каждому встречному - поперечному прохожему. Иногда он резко тормозил всеми лапками, останавливался и начинал отчаянно верещать, крутить и дергать головой, стараясь освободиться от ошейника. Тогда мужчина брал на руки вертлявого, капризного бунтаря и, смеясь, отворачивал лицо от его быстрого розового язычка.

Года через полтора где-то в середине ноября под самую зиму можно было увидеть, как по тротуару, по снежной коросте спрессованной миллионами человеческих шагов, легко бежал – гарцевал, задрав султан лисьего остроконечного пушистого хвоста, рыже-белый пес. Он всем видом показывал: смотрите какой я красивый и милый. Разве вам не хочется меня приласкать-погладить?

Сам по себе пес был не низок и не высок. Среднего размера. Но, похоже, имел в роду предков Колли. От них унаследовал грациозность, гордую посадку острой мордочки и длинную свисающую по бокам шерсть. Но в его крови явно бурлил гремучий коктейль разных пород, среди которых не последнее место занимали вездесущие дворняги. Это доказывали его манеры. Он не пропускал ни один кустик, чтобы не

пометить его, задрав в вертикальном шпагате заднюю лапу. И постоянно хватал с земли косточки и куски еды, какой бы свежести они ни были. И попрошайничал. Только увидит пацаненка с булкой или конфетой в руках, бежит к нему, если не на поводке: дай откусить, дай попробовать… А если на поводке, рвется, визжит: не ешь без меня! Особенно он любил клянчить у мужиков, втихаря поддающих под тополями на скамейках у подъездов. Да те сами поощряли рыжего халявщика. Что-нибудь да бросят попрошайке из своей нехитрой закуски. Хватал на лету и заглатывал, не разжевывая. Словно голодал сто лет.

При все при этом, когда пес шел парадным шагом, его лисья мордашка гордо задиралась вверх. И казалось на ней проявлялась хитрая улыбка, переходящая в усмешку превосходства над окружающим миром. Но чаще красавчик убегал далеко вперед и носился как сумасшедший, не обращая внимания на призывы вернуться, или, по крайней мере, вести себя приличнее.

Мужчина дымил сигаретой, кашлял, сплевывал на газон, вытирал ладонью слезящиеся глаза и старался поспеть за игривой шельмой. И не успевал - начинал задыхаться.