Кому Хрущев грозил кулаком?

В летний зной, особенно в безветрие, в городе, расположенном в долине между холмами было невыносимо душно.

Едкие выхлопные газы все возрастающего количества грузового автотранспорта и тяжелой спецтехники, и тухлый запах неразлучной спутницы нефтедобычи – сероводорода, выбрасываемого и выползающего из скважин, из резервуаров, испарения вязкого битума из плавящегося под солнцем сваренного на скорую руку асфальта дорог и тротуаров, смешивались в ядовитый коктейль. Он плотным слезоточивым смогом висел над городом, накрывал кварталы, растекался по улицам, проникал в дома и квартиры.

Резкий удушающий запах особенно навязчиво преследовал вновь прибывших в город. Начинала болеть голова, слезились глаза. Они чихали, кашляли, терли глаза и вопрошали местных, морщась всем лицом:

– Как вы здесь живете? Да мы – ни за какие коврижки…

А коренные местные и пришлые, обосновавшиеся здесь с начала и в процессе освоения нефтяного месторождения и строительства города, знали, что коврижки бывают разные. Первопроходцы, люди в основном тертые жизнью и много испытавшие, знали, что иногда бывают такие ситуации и обстоятельства, когда не только за сладкие коврижки, но и за черствую хлебную корочку будешь корячиться в этом загазованном нефтяном и загазованном краю. Но они, для всех вновь прибывающих уже местные аборигены, об этом не говорили. А особо привередливым по-простецки отвечали:

– Привычные мы… Аллергия уже у нас на свежий воздух - без ядовитых выхлопов и запаха сероводорода задыхаемся.

.

В конце июня из Башкирии от маминой далекой родни, а другой, считалось, у нее не было, от маминой тетки, которая ее вырастила с малолетства, пришло письмо.

Ильяс не знал, о чем говорилось в письме. Его это не интересовало.

Он еще не знал, что и то, что тебя не интересно, тоже может каким-то боком коснуться тебя и даже определить отрезок твоей жизни, а порой, и всю жизнь.

Вечером ему было объявлено: завтра папа отвезет его в Башкирию к Самиге - апе. Он будет присматривать за гусями. За это его будут кормить, а осенью привезут целую тушку гуся.

– Воздух там чистый, – мама поправила Ильясу короткий чубчик. – Молока парного попьешь ... Окрепнешь. А то ты у нас какой-то худой…

.

Ильяс никогда не задумывался над тем худой он или не худой. Ну и что, что в своем классе и во дворе он самый маленький ростом. Он на равных играл со сверстниками в футбол, чехарду и лапту. И если надо дрался. Хотя не умел этого делать. Бросался на любого обидчика. В голове начинало звенеть и становилось горячо-прегорячо. И он превращался в звереныша. Которого трепали, но побаивались.

– Псих! – говорили пацаны во дворе. Все они были сильнее и выше его. Но задирать перестали. А вот девчонок Ильяс стеснялся. Они были для него из другого мира. В свои одиннадцать лет, он выглядя на пару – тройку лет младше.

Ильяс еще не успел разочароваться во взрослых – считал их всех добрыми по отношению ко всем детям, и почему-то особенно к нему. У них просто не было случая проявить это. Но в нужный момент сильные и умные взрослые спасут и защитят. Наверное, на это инстинктивно надеется каждый слабый ребенок.

.

Ильясу ничего не говорило слово «Башкирия». Это где-то очень далеко-далеко. Ему стало и страшно, и радостно от предстоящего путешествия. И почти самостоятельной жизни без папы и мамы. Без братьев и сестер. Без его, лучшей на свете семьи.

Как там все будет?

Самига – апа была суровой, молчаливой и очень строгой женщиной. Три года назад она приезжала к ним в гости. И не улыбалась, даже, когда чокалась с папой и мамой рюмками с башкирской самогонкой, привезенной в трехлитровой банке. Она гостила несколько дней. И все эти дни папа был веселый и добрый. Сажал по очереди на табуретку Ильяса, младшего его братишку и сестренок, и, взявшись за одну ножку табурета, поочереди поднимал их визжащих и хохочущих на вытянутой руке под потолок. Мускулы у него на руке были большими и твердыми как камень. И папа рассказывал, как он в семнадцать лет в конце войны работал на шахте и на спор больше всех выжимал пудовый отбойный молоток, которым рубил уголь. Ильяс в эти минуты гордился папой и любил его. От него приятно пахло потом, папиросным дымом и чуть-чуть совсем не противно самогонкой. Главное он был сильный и добрый.

Потом Самига – апа уехала. Папа опять стал молчать. На руке никого не поднимал. Придет с работы, поест и ложится спать. Проснется, поест и уходит на работу на буровую. Иногда дяденьки из его буровой бригады заводили папу домой пьяного – препьяного прямо в грязной брезентовой рабочей одежде. Они сами тоже были сильно пьяные и поддерживали друг друга.

– Хозяйка! – наперебой говорили они маме. – Не ругайся. Отмечали рекордную проходку. Мастера своего на героя тянем.

– К черту вас! А вам-то что дадут? – улыбалась вымучено мама, вытирая руки об изношенный фартук. Пальцы и ногти на них у нее изъедены хозяйственным мылом и технической содой, которыми она стирала в большом цинковом корыте каждый день чего-то из одежды и постели. Соду папа приносил с буровой. Мыло выдавали ему на работе.

– А нам нальют по полному граненному и премию деткам на конфетки отвалят, – смеялись папины друзья. – И на том спасибо… Живы будем – не помрем!

И товарищи отца большие сильные в грязных пропахших нефтью куртках, в больших кирзовых сапогах и черных касках на головах были похожи на сказочных героев. «Живы будем – не помрем!» – повторяли они по любому случаю. Громко разговаривали и громко смеялись, как люди сильные, которые ничего не бояться.

В рабочих спецовках из жесткого брезента они, большие и широкоплечие, казались Ильясу богатырями. От них даже пьяных веяло силой и удалью. От них пахло ветром и нефтью, папиросами и водкой.

.

Что такое гуси Ильяс знал хорошо. До школы, когда они жили в старой части города, все летние дни он вместе со старшим братом и соседскими мальчишками проводил на речке. А там гусей было много. Они громко гоготали, страшно шипели и бросались на мальчишек, вытянув шеи. Особенно, когда водили за собой пушистых серых гусят. Тогда Ильяс их боялся. Но тогда он же был еще маленький. А сейчас ему уже одиннадцать лет …

.

Мама с вечера сложила в маленькую стопочку сатиновые трусики, шаровары и маечку. Все это было ношено-переношено братом, который был на два года старше Ильяса. Стопочку этих вещей мама завернула в мятую газету так, что ее название «Знамя труда» оказалось сбоку и хорошо просматривалась через ячейки плетенной сетки, куда мама и положила этот сверток. Ильяс один раз слышал, как сосед дядя Петя назвал эту газету городской сплетницей. Дядя Петя тоже работал на буровой. А там, говорили взрослые, всех заставляли выписывать эту газету. Ее приносил домой почтальон. Но папа ее не читал. Потому что сильно уставал на работе. И мама не читала, потому что целый день варила и стирала. И тоже уставала. В газету удобно было что-нибудь заворачивать. Новая она пачкала руки краской. Старая не пачкала. И сетка была знакомой. С ней Ильяс с братом ходили за хлебом. Мама будила их рано-рано и они бежали к хлебному магазину через полгорода занимать очередь за несколько часов до открытия. К открытию приходила мама. Давали по одной булке человеку. Они покупали три булки хлеба. По дороге домой Ильяс с братом сгрызали поджаристую корочку с одной из булок. К вечеру хлеба дома уже не было. Для двоих взрослых и шестерых детей трех булок не хватало. А иногда хлеб в магазин не привозили. Говорили, что нет муки на хлебзаводе. И очередь расходилась. Взрослые ругали какого-то Хруща. Но не громко. Оглядываясь по сторонам. В такие дни дома ели картошку в мундире. Без хлеба.

.

Ранним утром отец, сопя и вздыхая, надел свой единственный темно-серый костюм. В каждый боковой карман пиджака положил по пачке папирос «Север».

Ильясу в руки сунули сетку с его вещичками, завернутыми в газету.

И они пошли на городской автовокзал.

Ильяс впервые в жизни уезжал так далеко и так надолго из дома. Немного волновался, но старался этого не показывать. С любопытством смотрел по сторонам. Иногда с гордостью оглядывал папу. Крепкий, широкоплечий, он в костюме был похож на начальника.

Автовокзал находился в длинном барачном здании. На площадке перед ним стояло много пассажирских и вахтовых автобусов. Рядом толпились люди.

Отец купил билеты в кассе. Через полчаса ожидания они сели в большой автобус, на плоском носу которого была большая блестящая железная буква «Л».

Им достались места в самом конце салона над двигателем. На это длинное сидение впрессовывалось шесть или семь человек. Автобус быстро заполнился. А потом и переполнился. Запоздавшие пассажиры плотно стояли в проходе между креслами, цепляясь за потолочные поручни. Казалось, они висели на них.

Еще не поехали, а Ильясу стало жарко и душно.

Шум, гвалт, суета, толкучка.

– Это мое место! – кричала женщина впереди. – Видите, это мое место. Вот билет!

– А у меня тоже билет, – отвечал густой мужской голос.

– Но у меня же указано вот это девятое место… А у вас какое? Идите на свое место!

– Иди ты сама знаешь куда?

– Товарищ водитель! Товарищ водитель! Наведите порядок!

В ответ снисходительный и уверенный в своей правоте хозяйский голос:

– Занимайте свободные места. Или выгружайтесь все и будем рассаживаться согласно купленным билетам…

Договорить не дали. Заорали со всех сторон:

– Поехали! Кончай базар! Дышать нечем! Тоже барыня нашлась… Садись, где стоишь!

Но и стоять в салоне уже не где.

Поехали. Как-то, после нескольких толчков-качков на дорожных рытвинах, все утряслось. Кто сидел, кто стоял - кому как повезло. Но главное - поехали.

.

А потом начался новый номер концертной программы. И длился он с небольшими перерывами до самой Бугульмы. Всю дорогу, визгливые и тягучие и от этого очень противные, женский и мужской голоса переругивались: звучали по отдельности и одновременно, перебивали друг друга.

– Да ты алкаш! – начинал пронзительно верещать женский голос. – Пьянь подзаборная!

– А ты сама… – задыхался захлебывался от злости хриплый голос мужской. – А ты курва конченная! И мать твоя курва!

– Не трогай мою мать! А вот твоя мать – то… Печать негде ставить!

И пошло и поехало.

Из-за людей стоящих в проходе Ильяс не видел ругающихся.

Пассажиры сначала улыбались и усмехались. Но потом убаюканные ровным гулом двигателя и постоянной мелкой тряской автобуса равнодушно воспринимали голоса. Как радио на стене: бу - бу - бу целый день. Перестаешь замечать. Или, ну жужжат мухи и пусть себе жужжат, лишь бы не кусали… Ну ругаются мужик и баба - ну и пусть себе… Дело житейское. Значит не безразличны друг другу.

Но когда голоса начинали материться, их глушил окрик водителя:

– Сейчас высажу на хер! Пешком насобачитесь до упора…

Голоса умолкали. Несколько минут был слышен только гул двигателя да поскрипывание сидений. Иногда мелкие камешки, побрасываемые колесами, дробно щелкали о днище автобуса. А потом опять «радио» включалось, «мухи» начинали жужжать и грызть друг друга.

.

В автобусе стало совсем душно и жарко. Окна не открывались. Ручки верхних вентиляционных люков были намертво прикручены стальной проволокой к приваренным к крыше салона кронштейнам.

Из под сидений выбивался горячий воздух с кислым запахом. Во рту появился металлический привкус. Защипало в глазах.

– Глушак сечет,– сказал сидящий рядом с папой жирный дяденька. Его большой живот отвисал и постоянно вздрагивал и колыхался, реагирую на каждый толчок рессор от ухабов и рытвин на дороге. Мужчина постоянно вытирал рыхлое лицо и жирную шею под бритым затылком грязным платочком.

«Кто такой Глушак? – подумал Ильяс. – И что он сечет?».

Пацаны постарше, когда спорили кричали друг на друга:

- Да ты тупишь! Да ты не сечешь ни хрена!

И всем было понятно, что пацан, на которого так кричали, чего-то не в чем-то не разбирается.

«А этот Глушак, о котором сказал жирный дядька сечет, – взялся размышлять Ильяс. - Только имя какое-то странное – Глушак. А у меня какое имя? Что оно означает? Почему меня так назвали? Надо будет спросить у папы. Когда он пьяный с работы придет. Тогда он добрый и веселый. И со всеми разговаривает и всякие интересные истории рассказывает… А когда он трезвый молчит, сопит и тяжело вздыхает…».

Ильяс не заметил, как автобус оказался на бугульминском автовокзале. С железным лязгом и шипением воздуха открылись передние и задние двери салона. Приехали!

.

В передней двери образовался затор. Тот самый надоевший всем скандальный женский голос плаксиво верещал:

– Ой, не давите вы! Не давите! Что за люди?! Коленька, миленький, потерпи… Бедненький, укачало… Да, не давите вы, сволочи! Тут человеку плохо!

Бедненький и миленький Коленька цеплялся за спинку переднего сиденья и загораживал выход из автобуса, изогнувшись и покачиваясь худым телом. Всем видом показывал, что не понимает происходящего, что от него хотят и почему напирают.

– Не имеете право, – гнусаво и капризно тянул он. – Зоя! Зоенька! Я так уважаю твою мать!

– Достали, … вашу мать! – высокий спортивного вида парень, схватил Коленьку сзади за плечи, оторвал от пола и хорошенько встряхнул.

– Понял, понял… – сразу бодрым голосом отозвался в миг протрезвевший капризный скандалист. – Зоенька! Выходим… Выходим! Вещи не забудь!

.

Только Ильяс с отцом сошли на привокзальную площадь, рядом с ними стал трогаться автобус, гораздо меньше того, на котором они приехали.

Отец побежал вперед и, прочитав вывеску над лобовым стеклом отъезжающего автобуса, замахал руками и закричал:

– Стой! Стой!

Автобус остановился. Передняя дверь зашипела и открылась.

– С билетами что ли? – спросил шофер.

Отец подсадил Ильяса:

– Договоримся!

Водитель хохотнул:

– Договоримся! Давай назад… Там есть свободные места.

На выезде из Бугульмы автобус еще несколько раз останавливался возле машущих руками людей. Потом, съехав на обочину, водитель обошел салон. Наклонялся к новым пассажирам и что-то им говорил. Добрался к заднему сиденью и взял у отца деньги. Взамен дал две мятые бумажки.

– Если будет проверка, скажете, что только что сели,– подмигнул Ильясу шофер.

– Договорились, – ответил папа.

Минут через двадцать автобус опять стал замедлять ход. Впереди на обочине стояла зеленая «Победа». Возле нее маячали две грузные тетки. На руке у одной выше локтя синяя повязка с какой-то надписью. Женщины внимательно наблюдали за приближающимся автобусом.

– Проверка, – сказал кто-то из пассажиров. – Контролеры.

Ильяс почувствовал, как сидящий рядом отец напрягся.

Но автобус не остановился, а только снизил скорость. Проезжая мимо глазастых теток – контролеров, водитель отработанным движением выбросил левой рукой спичечный коробок в приспущенное окно:

– Жрите, твари! – оскалился злой улыбкой.

Контролеры, этого не слышали, но заметили движение руки. Они приветливо улыбнулись в ответ. Спичечный коробок спланировал на противоположную от них обочину дороги.

Автобус ускорил движение. Одна из женщин, оглянувшись по сторонам, перешла дорогу и, быстро нагнувшись, подхватила спичечный коробок с земли.

Все пассажиры и те, кто ехал по настоящим билетам, и те, кого приветил «сердобольный» шофер с плутовскими глазами облегченно вздохнули. Кому охота париться в душном автобусе, пока будет идти проверка. Да и мало ли что на уме у этих толстозадых теток с большой дороги.

.