Отзывы на книги автора «Игорь Северянин»

В феврале 1918 г. на вечере в политехническом музее Игорь-Северянин был провозглашён королём поэтов.
Говорят, в ответ на это, поэт Велимир Хлебников провозгласил себя председателем Земного шара.
Земной шар нёсся в густом и беззвучном вечере пространства к созвездиям Геркулеса, Икара.
Гумилёв, "вооружась подзорною трубой" смотрел с Венеры на Землю со стороны, словно его уже нет на земле.
Северянин тоже смотрел на землю со стороны, словно бы обращаясь к ней на "вы" своим взором : "Там у вас на Земле.."
Это грустное стихотворение 1926 г. было написано уже в изгнании "короля поэтов", и связано с любопытным стихотворением-предчувствием 1909 г. "Странно".

Мы живём, точно в сне неразгаданном,
На одной из удобных планет…
Много есть, чего вовсе не надо нам,
А того, что нам хочется, нет

Между этими стихотворениями, в которых чувствуется тёмная нотка экзистенциальной посторонности, в 1922 г. было написано чудное стихотворение Г. Иванова, вышедшего из стиха Северянина "Странно".
Этот стих - натянутый канат между двумя эпохами, судьбами, странами, звёздами... сердце-паяц, под смешки и удивлённые глаза толпы качается над сладко накренившейся бездной :

Мы живем на круглой или плоской
Маленькой планете. Пьём. Едим...

Безумная планета неслась во тьме. Гумилёва на ней уже нет - он расстрелян. Поэт Хлебников сошёл с ума.
Король поэтов был изгнан. Земля словно бы неслась в продрогшем, озябшем пространстве совершенно пустая, одинокая, а всё, что на ней происходило, казалось каким-то странным сном.

Работа А. Чебоха. По своей пьяной, крылатой воздушности и женственности мечты : заалевшее сердце-окно нараспашку, эта картина как никакая другая подходит к поэзии Северянина.

Дальше...

В 1927 г. в мирной Эстонии, похожей на тихую луну, вращающуюся вокруг безумной и алой планеты - России, Северянин пишет удивительный, почти спиритический стих, словно бы вызывая душу умершей России, мысленно с ней прогуливаясь по смолкшим, доверчивым улочкам Питера :

Мне удивительный вчера приснился сон:
Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.
Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.
И слезы капали. И вился русый локон…

И больше ничего мой сон не содержал…
Но потрясенный им, взволнованный глубоко,
Весь день я думаю, встревожено дрожа,
О странной девушке, не позабывшей Блока…

Интересно, ведь была же реальная девушка на той безумной "планете", которая и правда читала Блока, быть может, ехавшая не на лошадке, а в трамвае ( обычная расфокусировка сна), и рядом с ней сидел странный человек, точнее, что-то в нём, словно бы бредившем, странно смотрело через него, пространство и время на эту девушку.
Быть может, это был тот самый человек из стихотворения Г. Иванова

В глубине, на самом дне сознанья,
Как на дне колодца — самом дне —
Отблеск нестерпимого сиянья
Пролетает иногда во мне.

Боже! И глаза я закрываю
От невыносимого огня.
Падаю в него…
и понимаю,
Что глядят соседи по трамваю
Странными глазами на меня.

Смотрят на него и соседи, и эта девушка с русым локоном, и мы, смотрящие на эту девушку и этого человека в данной истории... Читала ли эта девушка этот стих Северянина?
Есть ли сейчас девушки, читающие в трамвае Северянина и Блока? Оглянитесь, милые, быть может, на вас странными, влюблёнными глазами смотрит сама вечность.

В поздних стихах Северянина - помимо почти пушкинской прозрачности стиха и темы России, - чаще стали звучать экзистенциальные нотки а-ля Г. Иванов.
И если в ранних стихах его пьяные, чудаковатые слова, сладкий, солнечный обморок слов отразил на себе холодную тень тёмной музыки прозы Платонова и стихов Блока, с их кривизной пространства языка, эпохи, несущейся в безумном пространстве, вращаясь вокруг земли меланхоличной луной, то в поздних стихах эта скрытая пульсация меланхолии стала более явной, прозрачной, и страсть к антитезам, к которым питал слабость и родственник Северянина - Фет, приняла довольно мрачные черты рефлексии : отрицание отрицания, распада жизни, эпохи, "я"...
Этот процесс экзистенциального, постороннего взгляда уже не на планету, а на мир, Северянин выразил сумрачными красками той эпохи в своём стихе, так похожем на "пробник" мрачноватого произведения Георгия Иванова "Распад атома".

Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи,
Мясо наелось рыбы и налилось вином.
И расплатившись с мясом, в полумясном экипаже
Вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером.

Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу.
И сотворяло мясо по прописям земным.
Мясо болело, гнило и превращалось в массу
Смрадного разложенья, свойственного мясным.

Планета, эпоха, сошла то ли с орбиты, то ли с ума, летя во тьму войны, летя ко всем чертям.
На этой безумной планете, Северянин всё чаще обращается к милому, вечно-живому прошлому, словно бы проваливаясь в нестерпимо сияющий колодец памяти и сердца.
Северянин пишет прелестные стихи : "На салазках", "Что шепчет парк"...
В первом - слышится светлое эхо рассказа Чехова "Шуточка", о парне и девушке, с которой он съезжает на салазках со снежной горки, шепча ей на ушко что-то нежное, тёплое, что она не может расслышать, и потому, робко улыбнувшись парню, снова хочет с ним съехать с горки ( что не расслышала душа поэта, сказанное ей страной, юностью, звёздами, музой?).
Во втором стихе слышны тревожные нотки "Вишнёвого сада" Чехова : сад-Россия - срублен.

Ирония судьбы : через месяц после "коронования", король поэтов потерял своё царство, и очень скоро про него стали забывать.
Любопытно отметить две нотки этого забвения : стихи Северянина похожи на белый шум, на некий ангельский голос с какой-то сиреневой звезды, терпящей бедствие, но этот сигнал заглушен шумом пошлости эпохи.
С другой стороны, уже сам Северянин был предан забвению после революции, и в этом смысле он стал похож на картину Ван Гога "Оливковая роща".

Быть может, вы спросите : и чем же он похож на эту картину?
Тут нужно обратиться к Мандельштаму, сказавшему о Северянине : лёгкая восторженность и сухая жизнерадостность делают Северянина поэтом. Стих его отличается сильной мускулатурой кузнечика. Безнадёжно перепутав все культуры, поэт умеет иногда дать очаровательные формы хаосу
Очень тонко подмечено, особенно если учесть, что и сам Мандельштам умел придать хаосу кокетливые и грациозные черты : он попросту умел флиртовать с хаосом, и в этом смысле был молочным братом Северянину по музе.
Вы озадаченно спросите : всё это, конечно, интересно, но где... связь Северянина с картиной Ван Гога?
Может быть - спросит кто-то нетерпеливый из вас, - всё дело в цветущих, пьяных красках, в пьяных, густых мелодиях стихов поэта?
Ну, в этом есть сходство, но не оно главное. Всё дело в том, что в этой картине Ван Гога осенью 2017 г. нашли замурованного в краску кузнечика ( на память приходит лишь один похожий случай с обнажённой натурщицей одного французского художника, правда, не очень приличный).

Кузнечиковый талант Северянина был заживо погребён под тёмными красками эпохи : голубой голубь раненого неба выронил из клюва на землю оливковую ветвь...
Северянин превращается в поэта-подранка, в ранимую и раненую птицу-душу, с раненой музой, разделившей его судьбу, подобно декабристке, последовавшей за любимым в изгнание, север судьбы.
И не случайно Гумилёв сказал о Северянине : неуклюж, когда хочет быть изящным.
Но эта трагическая неуклюжесть похожа на бодлеровского Альбатроса, ковыляющего по палубе корабля под смешки и глумления толпы и эпохи.
Северянин и сам говорил о себе : "я заклеймён, как некогда Бодлер".
В Северянине и правда есть этот яркий порыв Икара вырваться, подняться над банальностью эпохи, жизни, слов и чувств... и, как и в легенде, взреявший к солнцу крылатый человек, падает, ибо воск, скрепляющий его крылья, капает горячими, яркими точками звёзд.
Этот жаркий и наивный порыв, весна слов в поэзии Северянина - основное.
И что с того, что иной раз, словно Вордсвортский "слабоумный мальчик" ( муза Северянина, как и муза Мандельштама, отмечена трагической, чисто русской юродинкой восторженности и трагизма), нечто светлое в поэте а-ля Князь Мышкин, сострадает и склоняется на колени сердца среди улицы и удивлённой, важной толпы над каким-нибудь трагическим пустяком, над цветком, который поэт гладит словно раненое животное, над какой-нибудь "ласточкой в парке"

В парке плакала девочка: "Посмотри-ка ты,
папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка,-
Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю..."
И отец призадумался, потрясенный минутою,
И простил все грядущие и капризы и шалости
Милой маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.

Что с того, что поэт описывает иные будуарные страсти, пошлость и блеск эпохи, будуарным же языком - заалевший кончик кисточки,- как и Блок, слыша свою тёмную музыку, пусть не революции, но эпохи?
Иногда при чтении стихов Северянина возникает чувство ревности... нет, не к стихам, а к тем пошлякам, пустым кокеткам в его время - да и в наше, - которые восхищались в его стихах нечто пустым, яркой пенкой внешнего блеска, словно бы смотрясь в зеркало, не видя основного, не видя толком даже в его порнографическом стихе "Кондитерская дочь" трагедию девушки, проституцию эпохи, сердца, столь частую и в наше время : Dolce vita...
Ах! Дайте мне чеховскую тишину паузы фон-триеровской камеры, и я покажу вам в расширенном зрачке этого стиха алые вишенки пуговок на груди у несчастной девушки, которые злым и плотоядным ртом срывает немецкий солдат.
Девушка сначала смеётся, а после всего .. смех окрашивается в красное : алый смех, дрожащие ладони закрывают бледную, судорожную улыбку лица... Я покажу вам ужас боли плачущей девушки в парке, с ласточкой, парящей, над этой трагедией, бездной, равной "бездне" Леонида Андреева, той бездны, которая темно и сладострастно обняла нежное тело России тех лет.

Закончить рецензию хотелось бы на светлой ноте.
Бунин вспоминал : имя Северянина знали не только гимназистки, студенты, курсистки, молодые офицеры, но даже многие приказчики, фельдшерицы, коммивояжёры, - не имевшие в то же время понятия, что существует такой русский писатель : Иван Бунин".
Так вот, мне подумалось, что все эти "униженные и оскорблённые", все эти простые и тихие люди, отгороженные от элитного, высокого искусства, открыли в поэзии Северянина...
Словно бы в элегантном ресторане, напоминающего рай, устроили день открытых дверей.
И вот, его двери крылато и светло открыли свои объятия для нищих и сирых : люди, озябшие от холода жизни, входят в ресторан, блестящими улыбками глаз смотрят на сверкающую роскошь накрытых столов.
На столах, ласковым, спелым блеском вспыхивала экзотическая роскошь имён : Бодлер, Метерлинк, Анатоль Франс, Россини, Шекспир.. холодное шампанское и ананасы, дивная синяя птица...
Ах, как всё это похоже на рай, на милый пробник рая!
И пусть, пусть они многого тут не поймут, не оценят, но женщины... да, именно женщины, бессознательно, голубыми глотками сердца и глаз, будут нежно пить эти стихи так, как они пили любовь, непонятные, пошло-вечные, пьяные, запинающиеся слова сердца, говорящего что-то тёмное, сладкое, что всем и так давно известно, и потому - "опошлено" для многих, но только не для тех, кто любит!

Не знаю... Мне кажется, это и называется Любовью: ты читаешь - и захлебываешься эмоциями, хочешь смеяться и плакать, всем тыкаешь в лицо его стихами и по-детски ожидаешь всеобщего восторга - от рифм, образов, даже просто ЗВУКОВ ЕГО ПОЭЗИИ...
Очень люблю стихи Игоря Северянина.
Всё знаю: как ругают, скептически разносят в пух и прах за его "самолюбование и самовосхищение" - и что же? Я улыбаюсь, качаю головой и говорю: "Э, нет, братцы... Почему-то уверена, что ничего-то вы и не поняли. Он же ИГРАЕТ - играет словами, играет настроениями, играет - опять же - звуками. Это ж так красиво, так музыкально, так настроенчески и атмосферно. Уверена, что это не идеология, не мировоззрение - это талантливый поток образов и ассоциаций."
И радуюсь, когда натыкаюсь в критической литературе на подобное восприятие.

С детства читаю эти и подобные строки с замиранием в сердце:

Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж…
Королева играла — в башне замка — Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:
Королева просила перерезать гранат,
И дала половину, и пажа истомила,
И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,
До восхода рабыней проспала госпожа…
Это было у моря, где волна бирюзова,
Где ажурная пена и соната пажа.

И еще вот такой Северянин. И от этого, простите, спазм в горле. Представляете, КАК ему жилось???!:

Он тем хорош, что он совсем не то,
Что думает о нем толпа пустая,
Стихов принципиально не читая,
Раз нет в них ананасов и авто,

Фокстрот, кинематограф и лото —
Вот, вот куда людская мчится стая!
А между тем душа его простая,
Как день весны. Но это знает кто?

Благословляя мир, проклятье войнам
Он шлет в стихе, признания достойном,
Слегка скорбя, подчас слегка шутя

Над вечно первенствующей планетой...
Он — в каждой песне, им от сердца спетой,-
Иронизирующее дитя.

Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
Владимир Маяковский

Любовная лирика серебряного века всегда считалась одной из самых образных и глубоких в литературе. Обожаю это время в поэзии. Такие чистые, искренние стихи, наполненные символичностью сказанного, пропитанные каким-то особым духом. Насыщенная, интеллектуальная поэзия. Но и веку нынешнему вполне есть что сказать. И эта книга – «Два века о любви» - представляет собой некую литературную дуэль. Или просто visavi?

Так что же такое любовь? И какой век знает о ней больше?

Любить – идти, - не смолкнул гром,
Топтать тоску, не знать ботинок,
Пугать ежей, платить добром
За зло брусники с паутинкой.

Вот так загадочно о любви говорит Борис Пастернак и век серебряный. И ему тут же, не мене образно и загадочно вторит Ирина Евса, век ХХІ:

Любовь смывается, как в гримерной
Лицо, под которым твой
Бескровный лик, ни живой ни мертвый,
Не мертвый, но не живой.

А если об отношениях попробовать сказать словами Марины Цветаевой?

Я – есмь. Ты – будешь. Между нами – бездна.
Я пью. Ты жаждешь. Сговориться – тщетно.
Нас десть лет, нас сто тысячелетий
Разъединяют. – Бог мостов не строит.

А Цветаевой тут же вторит Анна Аркатова:

Что делаешь, любимая?
Люблю.
А вечером?
Люблю еще сильнее.
А ты, любимый?
Я – тебя гублю.
Так искренно, так нежно…
Как умею.

Ваш ход – век, серебряный. И ваш выстрел, Сергей Есенин:

Берегись дыханья розы,
Не тревожь ее кусты.
Что любовь? Пустые грезы,
Бред несбыточной мечты.

Что может на это возразить Елена Касьян?

Любовь – это орган, внутренняя часть тела,
И там, где недавно еще болело,
Теперь пустота. Вот такие дела…
Любовь – это донорский орган, и я его отдала.
Не спрашивай, как я посмела.

Остро, очень остро. И еще по одному выстрелу. Так что же такое любовь?

Любовь – беспричинность. Бессмысленность даже, пожалуй.
Любить ли за что-нибудь? Любится – вот и люблю.
Любовь уподоблена тройке взбешенной и шалой,
Стремящей меня к отплывающему кораблю.

Так пишет о любви Игорь Северянин. Тройка… взбешенная и шалая… Какой красивый образ из прошлого. А образ современности? Послушаем Ларису Романовскую:

Эмоции – это такой наркотик.
Не любишь – уже ломает.
Мы все в он-лайне, мы все заходим,
В зону чужого вниманья.

Вот такая получилась дуэль. А кто победил? Решать читателю. Но, думаю, любой влюбленный читатель будет за ничью.

С двадцатилетними играет в жмурки,
С тридцатилетними играет в прятки
Любовь. Какие шелковые шкурки,
Как правила просты, как взятки гладки!
Легко ли в тридцать пять проститься с нею?
Легко. Не потому, что много срама,
А потому, что места нет нежнее,
И розовей, и сокровенней шрама.
Вера Павлова

Стихи поэтов Серебряного века - это моя особенная любовь. Поэтому пройти мимо данного издания я никак не могла, оно запало мне в душу с самого первого взгляда и темой, и оформлением.

Эти цвета, эта пыльная розовая нежность обложки, эти шрифты и бумага - всё в этом сборнике выглядит для меня почти что идеальным.

Причём - редчайшее счастье - в дополнение к прочим внешним достоинствам, обнаружилось так же, что хорош тут не только состав напечатанных имён, но даже выстроенная из них очередность. Она имеет свой особенный шарм, смысл и красоту.  Поэты не просто ссыпаны вразнобой или расположены по алфавиту, годам творчества или жизни. Тот, кто знаком с их судьбами, тот легко разглядит принцип по которому был собран сборник. Не знаю кто придумал подобное решение, но этот человек гений! Большое ему спасибо.

Самих стихов в сборнике не слишком много, всего по 10-20 штук для каждого поэта или поэтессы. Радует, это не всегда самые известные или популярные их творения. Это здорово.

По итогу - я осталась невероятно довольна этой книгой! Просто по максимуму. Даже вдохновилась взяться за всю серию целиком. Из двадцати двух книг на данный момент две у меня уже есть - Бодлер и «Серебряный век». Начало мини-коллекции положено. Очень хорошее начало!

Стихи поэтов Серебряного века - это моя особенная любовь. Поэтому пройти мимо данного издания я никак не могла, оно запало мне в душу с самого первого взгляда и темой, и оформлением.

Эти цвета, эта пыльная розовая нежность обложки, эти шрифты и бумага - всё в этом сборнике выглядит для меня почти что идеальным.

Причём - редчайшее счастье - в дополнение к прочим внешним достоинствам, обнаружилось так же, что хорош тут не только состав напечатанных имён, но даже выстроенная из них очередность. Она имеет свой особенный шарм, смысл и красоту.  Поэты не просто ссыпаны вразнобой или расположены по алфавиту, годам творчества или жизни. Тот, кто знаком с их судьбами, тот легко разглядит принцип по которому был собран сборник. Не знаю кто придумал подобное решение, но этот человек гений! Большое ему спасибо.

Самих стихов в сборнике не слишком много, всего по 10-20 штук для каждого поэта или поэтессы. Радует, это не всегда самые известные или популярные их творения. Это здорово.

По итогу - я осталась невероятно довольна этой книгой! Просто по максимуму. Даже вдохновилась взяться за всю серию целиком. Из двадцати двух книг на данный момент две у меня уже есть - Бодлер и «Серебряный век». Начало мини-коллекции положено. Очень хорошее начало!

Казалось бы, так много великих имён, о каждом из которых можно написать тома, под такой не очень толстой книжкой, что от повествования ждешь какой-то поверхностности. Но на самом деле все представленные истории любви не поверхностны, благодаря добавлению воспоминаний и писем самих главных героев. Вообще по стилю изложения истории больше похожи на очерки, и во многом характеризуют личности самих главных героев.

Нет среди русских поэтов спокойных лиц. Кто умер от разрыва сердца, кто от пули.

Понятно, что столь неспокойные люди, вряд ли умеют спокойно любить. Тем более в такое нелёгкое для страны время. Как писал в своей книге Ходасевич:

Любовь открывала для символистов и декадентов прямой и кратчайший доступ к неиссякаемому кладезю эмоций. Достаточно было быть влюбленным - и человек становился обеспеченным всеми предметами лирической необходимости: Страстью, Отчаянием, Ликованием, Безумием, Пороком, Грехом, Ненавистью... Поэтому все и всегда были влюблены, если не в самом деле, то хоть уверяли себя, что влюблены. Малейшую искорку, того, что похоже на любовь, раздували изо всех сил.

Только это было справедливо не только к символистам и декадентам, но к поэтам того времени в целом. Любовь была увлечением и игрой, без которой невозможно было писать. Только и сами поэты в этой любви были детьми - непостоянными, эгоистичными, капризными, но не от того ли более других, нуждающимися в защите. Не каждый человек может вынести рядом с собой такого вечного ребёнка, поэтому союзы двух поэтов, например Гиппиус - Мережковский кажется наиболее благоприятными, хотя и там были свои «подводные камни», и этот случай скорее исключение из правил.
В представлении Нины Щербак, благодаря отрывкам из воспоминаний современников поэты видятся более живыми, не такими как в различных сборниках с сухими справочными материалами. В Сергее Есенине, например, за маской всем знакомого простого рязанского парня, на мой взгляд, скрывался расчётливый человек, который прекрасно знал цену деньгам и не хотел их упускать, из его письма Илье Шнейдеру:
Если бы Изадора не была сумасбродной и дала бы мне возможность где-нибудь присесть, я очень много заработал бы денег. Пока получил только сто тысяч марок, между тем в перспективе около 400 ...
В ином свете для меня предстал Владимир Набоков - (к которому после прочтения Лолиты я отношусь с подозрением) - в своей любви, в отличие от многих представителей серебряного века он был заботливым отцом и хорошим семьянином.
Любовь поэта Михаила Кузьмина продемонстрировала состоятельность долгих гомосексуальных отношений - с 1913 года и до конца своих дней (1936) он жил вместе с Юрием Юркуном.
По-другому, благодаря этой книге, мне открылся треугольник Блок-Менделеева-Белый. Вообще все истории своими героями связанны между собой, иногда складывается чувство, что ты разматываешь клубочек судеб, и ниточек в том клубке великое множество. Кстати, почти в каждом очерке повествуется не только о самих поэтах, но и об их произведениях. Иногда даже даётся ключ к пониманию некоторых творений.
Во всем этом чувствуется любовь и неподдельный интерес автора к данной теме. Хотя и он иногда пишет странные вещи. Например, в истории любви Софии Парнок и Марины Цветаевой, автор указывает, что когда эта пара гостит в Коктебеле, в Цветаеву влюбляется Максим Волошин, но в других источниках я читала, что это все-таки был Осип Мандельштам, ведь Волошин и до Коктебеля знал Цветаеву и относился к ней, как друг и учитель. Возможно, это просто описка, даже в жизни такое бывает - думаешь об одном человеке, а произносишь имя другого. Но все-таки и других опечаток в книге много, такая небрежная работа редактора, тем более в книге, посвященной судьбам, чьи имена неразрывно связанны с литературой, может оттолкнуть внимательного читателя. И ещё, что лично мне кажется упущением - отсутствие списка источников и литературных произведений, на которые опирается автор, в самих статьях он, конечно, говорит, откуда взял ту или иную цитату, но все-таки хотелось бы иметь упорядоченный список, а не искать каждый раз по статье.
В остальном же, с точки зрения человека, интересующегося судьбами поэтов серебряного века, книга, на мой взгляд, заслуживает пристального внимания, ведь, по словам Ирины Одоевцевой, приведённым в книге:

Любовь помогает узнать человека до конца - и внешне и внутренне. Увидеть в нем то, чего не могут разглядеть равнодушные глаза. Когда любишь человека, видишь его таким, каким его задумал Бог.

Я наткнулась на весьма интересный сборник - некое пересечение поэзии знаменитого Серебряного века и века нынешнего. Что уж тут говорить - читать стихотворения поэтов того времени - истинное удовольствие. Многие, конечно, на слуху и выучены давным-давно: это Брюсов со своим "Я так хочу":

Хочу быть дерзким

Хочу быть смелым

И с менее известным:

Ты – женщина, ты – книга между книг,

Ты – свернутый, запечатленный свиток;

В его строках и дум и слов избыток,

В его листах безумен каждый миг.

Ты – женщина, ты – ведьмовский напиток!

Резкий Маяковский с прекрасной "Лиличкой" и "пожаром сердца", печальный Анненский, хулиган-Есенин, дерзкая Марина Цветаева:

Прости, что я, как гость непрошеный,

Тебя не радую,

Что я сама под страстной ношею

Под этой падаю.

О, эта грусть неутолимая!

Ей нету имени…

Прости, что я люблю, любимая,

Прости, прости меня!

И, конечно же, бесподобный в своей любовной лирике Борис Пастернак - почти все его стихотворения, включенные в этот сборник, я знаю наизусть. О, какие же они вкусные, эти строчки - так и просятся на язык, хотят быть произнесёнными:

Ты – благо гибельного шага,

Когда житье тошней недуга,

А корень красоты – отвага,

И это тянет нас друг к другу.

Или:

Сними ладонь с моей груди,

Мы провода под током.

Друг к другу вновь, того гляди,

Нас бросит ненароком.

Его любовная лирика буквально наэлектризована этим чувством, эмоциями, энергией; это, фактически, гимн любви:

Пошло слово любовь, ты права.

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую.

Вторая часть, век нынешний, конечно, уже не то - реалии нашего времени - смски, электронные письма, безотцовщина, кола и так далее - наводняют стихотворения этих писателей. Но было и парочку стоящих - это, конечно, известная уже для меня, Лариса Романовская - в романах о московских сторожевых к каждой части есть её стихотворные эпиграфы; и новая Елена Касьян. Зацепили её метафоры и образность языка:

Любовь – это орган, внутренняя часть тела,

И там, где недавно ещё болело,

Теперь пустота. Вот такие дела…

Любовь – это донорский орган, и я его отдала.

Не спрашивай, как я посмела.

Подводя итог, отвечу на вопрос, поставленный в самом начале сборника: "по-прежнему ли поэзию рождает любовь". Думается, любовь и поэзия - родственные понятия. Любовь - без разницы, в каком ключе - дарит нам вдохновение, порождает создавать что-то новое, но и хорошая, качественная поэзия дарит нам крылья, заставляя душу ликовать, наслаждаться красивыми речевыми оборотами и конструкциями. Из-за любовной лирики в своё время влюбилась в творчество Пастернака (хотя этого писателя и до этого любила крепко), читала его "запоем". Радует, что над любовью и поэзией время не властно, и в пороховницах ещё остался заряд...

Что там должно меня растрогать, настругать или трогать себя не дам - это точно. В общем, здесь за редким исключением одна бессмысленная беспонтовая слезливая муть. Пушкина и Есенина стихи подобраны такие, что завязли давно на зубах. Выделил по одному стихотворению Лермонтова, Сологуба и Фета. Плещеев и Надсон - выше всяких похвал. Но для сборника этого очень мало. Стихи Саши Черного выбраны очень неудачно, чего попало налепили. В основном же, как и предполагалось, - серебряный век. Полный набор вздыхающе-истерящих неизвестно по чему. Стихи Ахматовой и Цветаевой можно было найти не такие безликие. В качестве какофонии добавлены даже маяковский и хлевников. За каким-то лешим под конец несколько переводных строчек Бодлера, Байрона, даже Оскара Уайльда.

Говорят, существует два Северянина: ранний и поздний. Но это не так. Существует Северянин-мальчик, беспечный, не знающий страха и голода, и Северянин, познавший весь ужас времени репрессий и восстаний, ощутивший все трудности, опробовав их на себе.
Хотелось бы выделить его стихотворение "И будет вскоре...", написанное в трудном 1925 году.
Родине, своему родному дому посвятил Игорь Северянин это стихотворение. Я думаю, именно оно - одно из самых волнующих, чувственных стихотворений поэта. Оно легко в понимании, но в то же время очень ярко и пронзительно передает собственные переживания художника слова. Это стихотворение - выдох отчаяния. Выдох душевной боли по дому, по России. Но вместе с тем чувствуется светлая надежда на скорое возвращение на родную землю.
Во всем своем творчестве Игорь Северянин использовал около 13 жанров, каждый из которых легко поддавался его перу, переходя в гениальное произведение.
Я считаю, поэзия Игоря Северянина обладает удивительным свойством. Она воздействует на разум человека, своеобразно указывает на путь нравственного возвышения, учит превозносить непреходящие человеческие ценности. Это очень важно сейчас, в наше непростое время.
Я думаю, поэзия Северянина вечна, ибо образы нравственности и любви к родному никогда не перестанут быть актуальны.