Мир не делится на правду и ложь.

Он делится на тех, кто хочет знать —

и тех, кто умеет молчать.

Пролог.

Полуденный зной лгал. Он обещал покой, вечность, дремотную неподвижность, но Андрей Сагайдачный чувствовал подвох в самой густоте этого марева, дрожавшего над выжженной солнцем степью. Воздух, плотный и тяжелый, пах полынью и пылью. У реки, в камышовых зарослях, надсадно гудели шмели, и этот звук, вместо того чтобы убаюкивать, царапал нервы, как затупившийся нож.

Его верный конь Гром беспокойно переступил с ноги на ногу, фыркнул, стряхивая с гривы назойливого слепня. Андрей успокаивающе потрепал его по влажной шее. Конь понимал его без слов. Он тоже чувствовал – что-то неправильное затаилось в этой оглушающей тишине у берегов Сухого Ангелика.

– Да угомонись ты, Андрюха, – лениво протянул Тарас Задорожный, не отрывая взгляда от поплавка. – И сам дергаешься, и коня мучаешь. Клюет же!

Тарас был его полной противоположностью. Шумный, открытый, с вечной усмешкой в уголках губ. Для него этот зной был благословением, река – спасением, а рыбалка – лучшим делом на свете. Андрей завидовал этой легкости. Иногда.

– Не нравится мне эта тишина, Тарас. Слишком громко она молчит. – Вечно ты беду кличешь. Что случиться-то может? Деды наши тут жили, и мы живем. Землю пашем, рыбу ловим. Все, как всегда.

Андрей промолчал. Стекло хрустнуло под его сапогом – осколок винной бутылки, оставленный кем-то на берегу. Он пнул его в воду. «Все как всегда». Ложь. Последние месяцы станица жила слухами. О переделе земель, о новых налогах, о каких-то чиновниках из самой столицы, что приедут «порядок наводить». Казачьи вольности, которыми так гордились старики, трещали по швам, и каждый это чувствовал, но гнал от себя дурные мысли. Каждый, кроме Андрея. Его аналитический ум цеплялся за эти мелочи: за хмурый взгляд станичного атамана, за участившиеся сходы, за шепотки баб у колодцев.

Картина была спокойной, пасторальной. Вдалеке виднелись беленые хаты станицы Полтавской, утопающие в зелени садов. У реки паслись коровы, лениво отмахиваясь хвостами от мух. Здесь, в сердце Кубани, время, казалось, застыло. Большинство хозяйств – крепкие середняки – держались на земле. Пахали, сеяли, убирали. Иногородние, не имевшие своих наделов, занимались ремеслом: ковали, шили, чинили. Жизнь текла по вековому укладу. Но под этой видимой гладью зрел нарыв. Андрей это видел.

– Смотри! – Тарас вскочил, леска на его удочке натянулась струной.

Борьба была недолгой. Через минуту на траве забился серебристый сазан, сверкая на солнце чешуей. Тарас смеялся, гордый собой.

– Вот она, наша беда! Уха будет знатная!

Андрей лишь криво усмехнулся. Его взгляд был прикован не к рыбе, а к дальнему берегу. Там, в изгибе реки, что-то блеснуло. Не солнечный блик на воде. Что-то металлическое. Правильной формы. Он прищурился.

– Ты это видел? – Кого? Сазана? Так вот же он, красавец! – Нет. Там. У старой ивы.

Тарас проследил за его взглядом. – Да ничего там нет. Показалось тебе.

Но Андрей знал, что ему не показалось. Недоверие к праздной безмятежности было его сутью, его проклятием. Он видел то, чего другие не замечали. Тонкие несоответствия. Детали, выбивающиеся из общей картины. И этот блеск был одной из них.

Отец, старый пластун, учил его читать степь как книгу. «Не верь глазам, верь чутью, – говаривал он, – Степь всегда предупредит. Шорохом, птичьим криком, запахом чужого дыма». Этот запах чужого дыма… он напомнил Андрею о пожаре в темрюкском порту два года назад, когда сгорели склады с зерном. Все списали на неосторожность грузчиков, но Андрей видел, как за день до этого в кабаке сидели двое подозрительных, с нездешним говором. Именно поэтому он никому не верил на слово.

Они собрали улов и двинулись к станице. Гром шел ровным шагом, но уши его нервно прядали. Андрей ехал молча, прокручивая в голове обрывки разговоров, недомолвки, странные взгляды. Он чувствовал себя охотником, идущим по невидимому следу. Вот только кто был дичью, а кто – охотником, он пока не понимал.

В станице жизнь текла своим чередом. У правления стояли несколько казаков, лениво переругиваясь. Из кузни доносился мерный стук молота. Пахло свежеиспеченным хлебом и навозом. Все было обманчиво мирно. Андрей заметил, как из-за занавески в доме писаря Фаддея Кривошея метнулась тень. За ними следили? Или это снова его подозрительность?

Тарас весело помахал рукой знакомой девке у колодца, получил в ответ смущенную улыбку. Его совершенно не заботила тень в окне писаря.

– Зайдем к Лютому? – предложил он. – Говорят, он вчера с ярмарки вернулся, вина доброго привез. – Делать мне больше нечего, – отрезал Андрей. – С сотником вашим знаться – себя не уважать.

Сотник Григорий Лютый был местным воротилой. Богатый, властный, с тяжелым взглядом и хамскими замашками. Официально – опора порядка, гордость станицы. Неофициально – паук, опутавший своими сетями всех должников и нечистых на руку дельцов. Андрей нутром его не переваривал.

– Зря ты так. С ним дружить надо. – С волками дружить – без штанов остаться.

Их спор прервал нарастающий гул. Со стороны тракта поднималось облако пыли. Все разговоры стихли. Станичники, как по команде, обернулись в ту сторону. Послышался стук колес и конский топот.

В станицу въезжала дорожная коляска. Не простая бричка, а настоящая, городская, запряженная парой сытых рысаков. На козлах сидел хмурый кучер, а из окна выглядывал человек, чья внешность здесь, на Кубани, казалась инородной.

Он был одет в строгий черный сюртук, несмотря на жару. Белоснежный воротничок, начищенные до блеска штиблеты. В руках он держал саквояж из дорогой кожи. Когда коляска остановилась у правления, он вышел, брезгливо стряхивая пыль с брюк.

Это и был он. Землемер из столицы, Степан Игнатенко.

Его лицо было худым, сосредоточенным. Двигался он точно, без суеты. Он не смотрел на собравшуюся толпу, его взгляд был устремлен на здание правления, словно кроме цели не существовало ничего вокруг.

Из правления вышел атаман – грузный, с одышкой. Лицо его выражало одновременно и подобострастие перед столичным гостем, и плохо скрываемое недовольство.

– Степан Петрович? Милости просим в нашу станицу Полтавскую. – Игнатенко, – коротко поправил приезжий, и в его голосе прозвучал холодный металл. – Где я могу разместиться и приступить к работе? Мне доложили, что с земельным учетом у вас, мягко говоря, беспорядок.

Слово «беспорядок» он произнес с таким нажимом, что казаки за его спиной недовольно загудели. Он говорил об их жизни, об их земле, как о бухгалтерской книге с ошибками.

– Устранение «казачьих вольностей» – моя прямая задача, мне нужно лично проверить документы, которые могут свидетельствовать о системных нарушениях в земельных делах. Речь идёт не только о земле, а о государственной безопасности – добавил он, и эта фраза прозвучала как приговор.

Андрей встретился с ним взглядом. Глаза у землемера были светлые, почти бесцветные, и смотрели они так, будто видели не человека, а объект, который нужно измерить, оценить и занести в реестр. В этом взгляде не было ни тени сомнения, ни капли сочувствия. Только ледяная уверенность в своей правоте.

Мир Андрея, построенный на предчувствиях и догадках, обрел центр. Вот он. Камень, брошенный в их тихое болото. От него пойдут круги.

– Ну и фрукт, – прошептал Тарас, с нескрываемым любопытством разглядывая приезжего. – Долго он тут не протянет. Наши его съедят.

Но Андрей думал о другом. Такие люди не ломаются и не прогибаются. Они либо выполняют свою работу, либо…, либо их убирают с доски.

Следующие дни станица гудела, как растревоженный улей. Игнатенко, разместившись в лучшей комнате дома атамана, с утра до ночи корпел над картами и документами. Он вызывал к себе стариков, требуя показать старые межевые грамоты, которых у многих отродясь не было. Он ходил по полям со своими блестящими инструментами, вбивал колышки, что-то записывал в свою тетрадь.

Его методичность, его скрупулезность бесили казаков. Он не пил с ними горилку, не интересовался их жизнью, не признавал устных договоренностей. Он признавал только цифры и параграфы закона. И эти цифры начали складываться в очень неприятную для многих картину. Всплывали самовольные захваты общинных земель, спорные участки, которые Лютый давно считал своими, припрятанные наделы.

Недовольство сгущалось, как грозовая туча. Сначала это был ропот, потом – открытые угрозы.

– Он землю нашу под столицу забрать хочет! – кричали в кабаке. – Порядки свои городские тут вводит, ирод!

Андрей наблюдал. Он видел, как менялись лица. Видел, как сотник Лютый, столкнувшись с землемером у правления, стал белее мела, когда Игнатенко спокойно, глядя ему в глаза, сказал: «Ваш участок, господин сотник, согласно картам восемьсот сорок восьмого года, на тридцать десятин меньше, чем вы заявляете. Завтра произведем контрольный замер».

После этого разговора Лютый ускакал куда-то и не появлялся в станице два дня.

Тарас, как и многие, поддался общему настроению. – А может, и правы люди? – сказал он Андрею тем вечером, когда они чинили сбрую. – Что ему надо, этому землемеру? Жили себе и жили. – Он делает свою работу, Тарас. Может, он и неправ в своей настырности, но он честен. В отличие от некоторых. – Честность… – Тарас горько усмехнулся. Его пальцы, перебиравшие кожаный ремень, на мгновение замерли. – Знаешь, сколько за сестер моих приданого дать надо? А где его взять, если лучший кусок земли у Лютого в аренде за копейки, потому что батя мой ему должен был? Игнатенко начнет ворошить, а крайними окажемся мы, простые казаки.

Эта мимолетная тоска и сделала его глухим к предупреждениям Андрея. Тарас видел только свою беду, свою нужду, и не замечал большой игры, которая началась в станице с приездом столичного чиновника. Андрей это понял, и холодок пробежал у него по спине. Тарас был уязвим. А уязвимыми людьми легко управлять.

Через четыре дня после приезда землемера напряжение достигло предела. Игнатенко закончил предварительное обследование и объявил, что завтра на общем сходе огласит первые результаты.

Станица замерла в ожидании.

Андрей не находил себе места. Тревога, до этого бывшая лишь фоном, теперь стала невыносимой. Он снова и снова возвращался мыслями к тому металлическому блеску у реки. Что это было? Случайность? Или… знак?

Вечером он пошел к реке один. Гром следовал за ним, как тень. Андрей стоял на том же месте, где они с Тарасом рыбачили несколько дней назад. Солнце садилось, окрашивая воду в кровавые тона. Камыши стояли неподвижной стеной.

Внезапно Гром заржал. Тихо, тревожно. И уставился в одну точку. В те самые заросли у старой ивы.

Андрей медленно пошел туда. Сердце стучало где-то в горле. Он раздвинул тяжелые, влажные стебли камыша.

Запах. Первое, что он почувствовал – густой, тошнотворный запах речной тины, смешанный с чем-то еще. Сладковатым, незнакомым.

А потом он увидел.

Сначала – сапог, торчащий из воды. Потом – рука, безвольно зацепившаяся за корягу. Андрей шагнул в вязкий ил, потянул.

Тело поддалось неохотно. Это был мужчина. В знакомом черном сюртуке, теперь мокром и измазанном в грязи. Бесцветные глаза смотрели в багровое небо с немым укором. Степан Игнатенко.

Андрей похолодел. Дрожащими руками он перевернул тело. И застыл.

На груди землемера, прямо на белой рубашке, был начертан знак. Не ножом, не кровью. Чем-то черным, похожим на смолу или деготь. Странный, геометрически правильный узор. Круг, перечеркнутый двумя параллельными линиями, и три точки над ним.

Это не было похоже ни на что, виденное им ранее. Не клеймо. Не рана. Это был символ. Сообщение.

В этот момент сзади хрустнула ветка. Андрей резко обернулся, его рука метнулась к рукояти кинжала.