Это художественное произведение. Персонажи, город и технология изменения памяти вымышлены.

1. Вещь, которая вздыхает

Ася прижала винт к полу носком ботинка. Зелёная дверца в чужих руках съехала набок, и она подхватила её прежде, чем мужчина успел выругаться.

— Держите справа. Нет, вы справа. Я слева.

Он послушно сменил хват. Дверца оказалась крышкой старой жестяной хлебницы, а человек под ней — высоким мужчиной в очках, сползших на кончик носа. Между его бровями стояла складка сосредоточенного недовольства.

— Она была целой, — сказал он.

— Пока вы не решили проверить?

— Пока не решила высказаться.

Ася поставила хлебницу на широкий стол. Краска по краю облупилась до серебристой полосы. Из боковой петли торчал погнутый стерженёк, второй винт держался хорошо. Она забрала первый из-под ботинка и положила на ладонь мужчине.

— Выкрутился. Резьба ещё есть.

Он поднял крышку, придерживая её у петли. Та протяжно скрипнула и закончила коротким стуком.

— Вот. Ради этого.

— Вздыхает как человек, которого попросили начать сначала.

Мужчина посмотрел на неё поверх очков.

— По собственной воле или по служебной необходимости?

Ася засмеялась. После трёх дней вводных занятий она не ожидала, что кто-то в Контуре спросит об этом без планшета для фиксации ответа.

У неё самой планшета не было. В кармане лежал сложенный служебный лист, а в руках — папка с заданием разобрать бумажные вещи в Зале прибытия. Зал стоял у бывшего причала, и через незастеклённую внутреннюю дверь тянуло речной сыростью. Там, где когда-то работала касса, сохранилось окошко с полочкой, затёртой локтями. На южном окне белели следы снятых наклеек. В пыли на подоконнике кто-то нарисовал пальцем четыре лодки.

— Мне сказали, вы из предметной группы, — объяснил мужчина. — Я Тимур.

— Ася. Я из бумажной. Если хлебница бумажная, я сильно ошиблась с профессией.

Он показал на шкаф за перегородкой. Шкаф запирался на медный крючок, возле которого висел карандаш на нитке.

— Это вам. А хлебница из общей коллекции. Хотел сделать запись, пока она не стала совсем тихой.

На столе лежал маленький регистратор звука. Рядом с ним Тимур разложил отвёртки на чистом лоскуте. Ни одной отвёрткой он ещё не воспользовался.

Ася открыла шкаф. Два нижних ящика были заполнены рулонами, на верхней полке лежали билеты, схемы причалов и большие почтовые конверты с надписью «Разное». Обещанного рабочего света не оказалось. Она поискала выключатель, оглянулась на солнечное пятно перед Тимуром и спросила, можно ли взять край стола.

Он молча передвинул инструменты. Потом передумал и освободил половину.

Павел, смотритель зала, пришёл, когда у них уже стояли рядом два разных стула: тяжёлый, с прямой спинкой, и лёгкий кухонный. На тяжёлом удобнее было сидеть Асе. Павел проверил, не включили ли они удлинитель под кассой, который включать запрещалось, дал ключ от уборной и выслушал про хлебницу.

— Мелочь делайте. Крыша, проводка, высокие окна — мои люди. Лестницу не брать. И к шести закрываю, у меня дальше другой причал.

Он говорил без нажима, словно перечислял, что лежит в ящиках. Тимур спросил, можно ли оставить аппаратуру.

— Можно. Но в последний день программы сюда приходит речное хозяйство. Им нужны столы для диспетчеров. Это вы помните?

— Мы пока вообще всё помним, — сказала Ася.

Павел не улыбнулся: возможно, эту шутку ему уже говорили.

Ася помнила светлую комнату, в которой вчера в шесть вечера сделали её базовую запись. Помнила вопросы, сведения об отказе от участия, собственную подпись. Из той комнаты она вышла с ощущением, будто сдала в ремонт совершенно исправную вещь. Всё до восемнадцати часов теперь должно было оставаться с ней при каждом возврате. Всё после — исчезать. Впереди было четыре цикла по двадцать восемь суток: три возврата в шесть утра на границах циклов, а после четвёртого — обычная жизнь, без новой процедуры. Она внимательно слушала на занятиях и могла пересказать правила, но пока не находила в своём обычном утреннем голоде ничего, что относилось бы к этой процедуре.

Через площадь, над входом в столовую, висела узкая стеклянная полоса. Двадцать восемь прямоугольных окошек светились янтарным. Рядом стояла маленькая белая единица, под полосой обычные часы показывали одиннадцать семнадцать. Завтра в шесть утра верхнее окошко погаснет. Последнее останется на двадцать восьмые сутки.

Ася поймала себя на том, что сверяет время по телефону: странные часы казались ей чужим праздничным украшением.

— Я до обеда, — сказала она Тимуру. — Потом нужно купить губку и чайник.

— Чайник вы заберёте с собой?

— Куда?

Он кивнул в сторону часов.

— В следующий круг.

— Он и так там будет. Я не заберу только воспоминание о магазине.

Тимур поправил очки. У висков в его густых тёмных волосах было по серому пятну.

— Значит, надо хороший. Выбирать заново не придётся.

Через полчаса он починил петлю. Хлебница сохранила свой тяжёлый вздох, но больше не разваливалась. Ася разобрала пачку причальных схем. Бумага была плотная, ломкая по сгибам; карандашные исправления оставляли серые отпечатки на обороте соседних листов. Она предложила перекладывать их тонкой бумагой, пока не найдутся подходящие папки. Тимур стал резать прокладки, однако уже после второй положил ножницы.

— Я могу держать линейку. Резать так, чтобы вас не огорчать, не могу.

— Это хорошо, что вы выяснили на второй.

Она показала, какой край оставлять свободным, и он перестал торопиться. Вскоре они нашли схему давно исчезнувшего причала. От него отходил нарисованный синим маршрут, упиравшийся прямо в склад на нынешнем берегу. Тимур принёс из своего рюкзака яблоко, разрезал его на чистой крышке контейнера и поделился. Ася рассказала, что автор схемы сначала провёл реку, а потом добавил к ней сушу: через тонкую заливку проступала непрерывная водяная линия.

— Человек верил, что река справится.

— Река справилась, — ответил Тимур. — Причала нет.

Она пододвинула к нему лист, чтобы он сам увидел. Он наклонился близко, но не взял бумагу за угол — заметил, как она это делает. Асе понравилась эта внимательность. Обычно приходилось объяснять.

К часу Тимур снова поставил хлебницу перед регистратором. Ася попросила подождать, пока она уберёт шуршащие прокладки. Он предложил ей самой открыть крышку.

— Почему я?

— Вы точно знаете, чего её попросили.

Она подняла зелёную ручку. Скрип в пустом зале оказался неожиданно большим, будто в соседней комнате кто-то со вздохом сел за работу. Тимур протянул Асе вторые наушники. В записи слышались и петля, и далёкий гул за окном, и её собственное негромкое «сейчас». Голос был до неприятного деловитым.

— Уберите это «сейчас».

— Можно. Только тогда хлебница будет вздыхать по собственной инициативе.

Ася оставила как есть.

Она задержалась до половины третьего. В магазине нужного чайника уже не было, пришлось купить синий, слишком большой для одного человека. Вернувшись в комнату, она записала в календаре: «Четвёртый день, десять, зал. Принести нож». Потом добавила «для бумаги»: ей ещё предстояло привыкнуть, что собственные записи когда-нибудь начнёт читать человек, не помнящий сегодняшнего дня.