© Немодрук И.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Поле Куликово

Глава 1

10 апреля

– Коля! Ты шо тут делаешь?! – голос Игоря утонул в праздничном шуме Куликова поля и для верности он ещё и ткнул друга пальцем в бок. Коля, одетый в старую, выгоревшую до желтизны хэбэшку, звякнув медалями, удивлённо уставился на Игоря.

– Ба! Сколько лет, сколько зим! А ты?

– Да вот зашёл посмотреть.

Куликово поле шумело музыкой и голосами людей. Среди армейских палаток возвышалась трибуна, украшенная разнообразными флагами. С неё звучали то победные марши, льющиеся из колонок, то речи сменяющих друг друга ораторов, вещающих о высоком и важном. В основном о федерализации Украины, о крымском отделении, о киевском Майдане. Их почти никто не слушал. Люди толпились на площади, общались, читали агитки на стендах, пили чай или кофе, раздаваемые в одной из палаток. Многие были с георгиевскими лентами. Лежали цветы у портретов погибших на Майдане беркутовцев.

Было 10 апреля 2014 года. Одесса в семидесятый раз праздновала свой день освобождения от фашистских захватчиков.

Игорь, пятидесятилетний мужчина, приехал в Одессу рано утром. Закончив свои дела, он решил заехать на Куликово поле. И вот здесь, среди праздничных толп, он увидел своего однокашника Колю Кожунара, с которым не виделся уже года три. Тот нёс в руках пластиковый стаканчик с чаем, оберегая его от толчков и неразберихи митинга. На груди у него, среди юбилейных медалей, выделялись «За отвагу» и «За боевые заслуги». Афган.

– Слякоть в желудке разводишь? – кивнув на чай, спросил Игорь. – Вина хочешь? Оно есть у меня.

Игорь работал начальником охраны на винзаводе и, будучи большим любителем и ценителем хорошего сухого вина, всегда имел в машине литров пять-шесть каберне или саперави.

– Идём в палатку. – Молдавские гены Коли на слово «вино» реакции «нет» не предусматривали!

Палатка была старая, видавшая виды. Вдоль одной стены были выложены в несколько слоёв деревянные поддоны, накрытые матрасами и покрывалами – импровизированные кровати. В одном углу стояла холодная буржуйка, в другом был шкаф с какой-то литературой и возле него сложены рукоятки от лопат, перепиленные пополам – дубинки, оружие, ставшее очень модным в Украине после Майдана. Из таких же поддонов и из фанеры был сколочен стол. За ним друзья и расположись, разливая вино в пластиковые стаканчики и разложив незатейливую трапезу – хлеб, сало, рыбные консервы.

– Ну, рассказывай, – подняв стакан на уровень глаз и любуясь игрой рубинового света, сказал Игорь. – Кто ты есть в этом революционном котле?

– Не повар, это точно, – вдыхая аромат вина, ответил Коля. – Кашу и без меня сварят, но со мной она будет запашистее. Хорошее вино!

– А то! Каберне сухое, настоящее! Только сок и ничего больше. Ни капли воды, ни грамма сахара, ни спирта, ни химии! Натурпродукт прямо из Бессарабии!

– За встречу! – пластиковые стаканы не звякнули благородным хрусталём, а по-плебейски хрустнули. Потёк обычный разговор давно не видевшихся приятелей. Кто кого видел, кто о ком слышал…

– Влюбился я, Коля! Как пацан влюбился, – вдруг ни с того, ни с сего сказал после второго стакана Игорь. Сказал и сам себе удивился.

– Так это ж хорошо, шо влюбился! Ты же разведенный у нас, я слышал. Мне кто-то говорил. Так?

– Так, так. Уже больше двух лет. – Игорь вдруг помрачнел и, не чокаясь, махом выпил стакан вина. Для него это была боль. Большая боль. Его вдруг прорвало, захотелось выговориться.

– Двадцать лет прожили вместе, любили, троих детей растили. Это не считая первого, Максима, он умер малышом ещё. Дом построили. Большой дом, двухэтажный, в центре Одессы – да ты же видел. Мини-гостиницу сделал на втором этаже, семейного типа. Отдал ей этот бизнес гостиничный. Небольшой бизнес, но всё же… Земли у меня – двести гектар в области, фермерское хозяйство. Яхта была, «Бродяга» – не крутая, спасательная шлюпка, переделанная в парусную яхту, но всё же. Путешествовали на ней. И вот, прикинь, накрыло! И ладно бы, если б у неё просто любовь прошла. Такое бывает. А то ж такая ненависть на этом месте вдруг появилась! Такая ненависть…

Воспоминания нахлынули на Игоря горько-жгучей волной, наворачивая слёзы на глаза. Чтобы удержаться он пошарил в рюкзачке, достал трубку, набил её табаком и зажал зубами чубук, едва не расщепив его. За десяток секунд он снова пережил ту удивлённую обиду, растерянность и отчаяние, которые испытывал в течение долгих месяцев развода. Коля терпеливо ждал продолжения.

– Колбасило меня долго! И долго, и сильно! Особенно подкосило, когда она детей в это дело втянула. Вернее, не она, а её хахаль. Нашла себе ушлёпка, который сам по себе ничего не стоит, ни кола ни двора к своим сорока годам не заимел, но чтоб в её глазах занять положение защитника, против меня войну развязал. Грязную и подлую. А она его в этом деле полностью поддержала. Так что на ней грех лежит!.. Даже иконы из хаты вынесла, прикинь. Прихожу в один день домой, а икон нет. На все мои вопросы отвечает: «Это для детей, это нужно детям». А одна из этих икон – моя семейная, от прабабушки перешла. Заявления в ментовку посыпались, типа, я и её избиваю, и тёщу, и детей, типа, они голодают из-за меня. За полгода таких заявлений в милицию десятка два поступило. Менты всё протоколами да предупреждениями отписывались. А вот когда таких протоколов насобиралась пачка, вот тогда они и рванули! Затеяли дело о лишении меня родительских прав, и на заседании опекунского совета дочка заявила, что я её якобы пытался совратить. И заявление об этом в прокуратуру тоже написали. Вот когда меня вышибло! Когда родные и любимые тобой так подло и грязно предают. Не просто нож в спину всаживают, а ещё и в дерьме тебя перед этим вываливают! Типа, он же мразь и подонок. С нормальным же человеком нельзя так поступать, значит, перед этим надо убедить других, да и себя где-то тоже, что он – мразь! А с мразью уже можно и не церемониться. Вот такой вот развод у меня! Как будто не развёлся, а похоронил. – Игорь положил так и незажжённую трубку на стол и разлил вино по стаканам. – В доме не живу, хотя по суду мне там и принадлежит часть квартиры. Выдавили меня таки оттуда. С детьми не общаюсь, причём не потому, что я не хочу, а потому, что они на контакт не идут. Младшую, Алёнку, просто прячут и не дают со мной общаться, средняя, Лерка, заблокировала меня в Интернете, чтоб я не смог ей ничего написать, а сын – он самый старший, ему уже двадцать минуло – хотя и не блокирует меня, но и разговаривать не хочет. Вот такие вот пирожки с котятами! Выпьем…

– Таки да, выпьем. – Коля лихо опрокинул в себя вино и сразу же отправил вслед за ним кильку, которая в томате. – Ну а влюбился-то в кого?

– В Таньку. – взгляд Игоря стал мечтательно-ласковым. Он смотрел сквозь вино на палаточный брезент, а видел её. – Два месяца назад смотрю – по заводу девчонка бегает. Лаборантку новенькую взяли, пробы вина отбирать, анализы делать. Миниатюрная такая, тоненькая, симпатичная. Меня как током шибануло. Молодая, лет семнадцать на вид.

– Сколько?! – Коля поперхнулся сигаретным дымом. – Ты, старый хрыч, в паспорт свой заглядываешь?

– Да понимаю я всё. Да и ей не семнадцать лет оказалось, а двадцать три.

– Ах двадцать три-и?! – скептически протянул Коля. – Ну, двадцать три всё кардинально меняет. Это как при покупке «мерседеса» – скидка на сто гривен. Да?

– Ага, – легко согласился Игорь. – Говорю же: всё я понимаю. А притормозить себя не могу. Как будто не ей, а мне семнадцать лет! Она по заводу идёт – у меня голова, как самонаводящаяся ракета, за ней сама поворачивается, она домой уходит – я тут же в машину и за ней следом, типа «мимо ехал, вас подвезти?». Если бы она замужем была или парень у неё был бы, тогда я бы и не рыпался даже. А так она разведена оказалась, вернее, разводилась в это время. Двое детей у неё, пацаны такие классные. Ну я как узнал это всё, так и рванул, как тот конь…

– Который старый и борозды не портит?

– Нет. Который старый, но боевой. И звук трубы учуял. – Игорь допил свой стакан и стал наконец раскуривать трубку. – В воскресенье в театр её веду. В «Дом клоунов». Ладно, хватит обо мне. Ты-то, что тут делаешь?

– Это вот палатка Союза офицеров-ветеранов «Честь имею». – Коля повёл рукой. – Эта и ещё две, что рядом. В одной походная церковь, а другая пока пустая. Я тут комендант караула. В центре, где трибуна, там другие. Там «Одесская дружина», довидченковцы рулят. А через площадь, видел, там палатки группой стоят?.. Там «Одесская самооборона». А ещё казаки какие-то должны подтянуться, вроде вели переговоры с нашими командирами, чтоб мы их в пустующую палатку пустили. Вот такой вот винегрет. У всех общая идея – федерализация Украины. И ещё все дружно ненавидят бандеровцев и США. И на этом единство заканчивается. Стоим тут уже с конца февраля. По очереди дежурим. Днём ходим, смотрим, чтоб провокаций разных не было. Ночью то же самое, только иногда и поспать можно.

– Сегодня и я тут останусь. За руль уже не сяду, так что, комендант, ставь на довольствие.

– Да без проблем. Вон там ложись. Бери спальник и ложись. Только вот если будет нападение правосеков на лагерь ночью, то шо тогда?

– А шо? Ничего! Буду вместе с вами драться.

– Ну и добрэ.

Выезжая на следующий день из города, Игорь специально сделал небольшой крюк, свернув с Канатной не на Большую Арнаутскую, а на Еврейскую. Он решил проехать мимо офиса своего друга Севы. Ожидания оправдались – под вывеской «АДВОКАТ» стоял его белый «опель», значит, наверняка Сева был на месте.

– Здравствуйте, Всеволод Петрович, – сказал он в трубку, притирая свою машину рядом с «опелем». – Я надеюсь, у вас найдётся чашка чая для бедного бродяги.

– Всегда! Особенно, если бродяга нашкребёт грошей в кармане и в гастрономе на углу купит печенья.

Офис друга располагался в подвальном помещении, которому капитальный ремонт в придачу к старым сводчатым потолкам придали изысканную солидность. Квартира его была в этом же старом, дореволюционной постройки доме, на третьем этаже. Сева был частным адвокатом, имел четырёх сыновей, причём младшие – погодки, трёх и четырёх лет – были ещё те бандюганы. Поэтому он имел в офисе тихую гавань, куда прятался от семейного бедлама под прикрытием железной отмазки: «Я работаю с документами».

– Вот, смотри фотки с Майдана, – встретил его Сева, разворачивая экран ноутбука. – Вот это я, когда в январе там был, и вот… и вот… Вот, видишь, я в этой шеренге, там меня тогда так придавили, я думал, что уже всё! Вдохнуть не могу, задыхаться уже стал, но потом как-то попустило. Страшно было по-настоящему. Но зато гордость берёт, за сопричастность к истории и хорошему делу.

– Дурак ты, Сева. Тебе, как всегда, с бергамотом? – спокойно спросил Игорь, возясь с электрочайником и чашками. – И ты дурак, и весь твой Майдан оголтелый.

– Ты что, за Януковича?! – Сева аж подпрыгнул в кресле. – Народ встал, зека скинул, а ты говоришь «дурак»!

– Ну, во-первых, Майдан – это ещё не весь народ. Во-вторых, вы, похоже, с водой и ребёнка выплеснули. И даже не заметили этого. Тебе чай с бергамотом или как?..

– Мне кофе. Какого ребёнка?

– Страну нашу вы ухайдакали! Украину! – Игорь, заливая в чашку кипяток, неосторожно плеснул себе на ногу и тихо матюкнулся. – Была такая хорошая страна – Украина. Но на неё напал Майдан. Как бешенная собака. Напал! Покусал! И всё! Нет Украины! Заразилась и померла! Тебе три ложки сахара?..

– Да, три. Ну, как это – нет Украины?! Скинули зека Януковича и всю его семейку ненасытную. Теперь Украина заживёт!

– Да причём тут Янукович? Скинули и ладно. «Умер Максим и хрен с ним»! Никто за ним не жалеет, он всех достал, тупое и жадное создание. – Игорь поставил перед Севой чашку и блюдце с печеньем. – Открывай ящик, доставай конфеты из загашника.

– Вот, видишь, ты тоже согласен, что его надо было скинуть! – Сева, увлечённый спором, позабыл о своём обычном скупердяйстве и выложил из ящика письменного стола все конфеты. – Жаль, что ты не ездил на Майдан. Тебе было бы полезно. Ты бы видел, какое там воодушевление у людей было!