ИГОРЬ БЕР

ОКЕАН НАДЕЖД

II: ЛЕТО ИСПЫТАНИЙ

Глава 1: Погребение

1.

Ночью небо окутали низкие серые тучи, и лишь изредка тишину нарушали глухие раскаты грома. Мелкий дождь пошел под утро; солнца в тот день так никто и не увидел. Первые капли, падавшие с хмурого небосвода, превращали сухую землю в липкую грязь. Спустя полчаса на размокшей дороге начали проступать глубокие отпечатки тяжелых мужских сапог.

Дождь во время похорон считался дурным знаком. Об этом знали все, но предпочитали молчать, пряча друг от друга неловкие взгляды. Лица собравшихся казались печальными и суровыми. Внезапно тягостное безмолвие, в котором слышались лишь шлепки шагов по лужам да скрип деревянных колес, прервал чей-то голос:

– Скорее бы всё кончилось, – и тут же стих, встретив в ответ лишь нервное покашливание.

Подобный обряд проводили в этих краях больше полувека назад. Никому не хотелось нарушать заведенный порядок или совершать досадную ошибку в действиях, которые так тщательно репетировали. Особенно тем, кто участвовал в процессии впервые.

Струйки воды непрерывно стекали с широких полей шляп. Кожаные плащи – черные и коричневые – не пропускали влагу, чего нельзя было сказать об обуви. Впервые за долгие недели изнуряющего зноя мужчин, идущих под дождем, пробрала дрожь. Многие втайне мечтали поскорее согреться глотком чего-то крепкого, но повернуть назад никто не решался.

Когда по дощатой поверхности впервые раздался громкий стук, вздрогнули даже старики, видевшие в своей жизни немало. Молодые и вовсе инстинктивно схватились за револьверы, но через мгновение, смутившись, опустили руки. Жуткий, пробирающий до костей звук повторялся редко и всегда неожиданно, как ни старались люди его предугадать.

Улицы стояли пустыми, ставни домов были плотно закрыты. Те, кто не вышел к процессии, всё равно незримо участвовали в ней, доверившись единственному чувству – слуху.

Дождь продолжал лить. Люди медленно продвигались к воротам деревушки под названием Конвинант. Впереди шагал конь, запряженный в повозку, где мертвым грузом покоился сосновый гроб. Сельчане старались смотреть под ноги или вдаль, но каждый новый стук заставлял их вновь оборачиваться на телегу. Лошадь с каждой разом вела себя всё беспокойнее, порываясь прибавить ходу, поэтому одному из мужчин приходилось крепко держать ее за поводья. При каждом толчке гроб шатало из стороны в сторону. Кое-кто всерьез опасался, что тяжелый ящик выскользнет в грязь и его придется поднимать обратно.

– Держи её крепче! – приказал мужчина с обветренным лицом и глубокими синими глазами.

На вид ему было около пятидесяти. Он чувствовал, что обязан довести дело до конца, и не боялся подать голос. Мужчина понимал: тот, кто лежит внутри, затих и внимательно прислушивается. Думать о собственной безопасности сейчас было некогда. Если обряд завершится, все страхи останутся в прошлом.

Стараясь не поскользнуться, другой человек подбежал к телеге и, повинуясь кивку старшего, перехватил узду с другой стороны. Животное заупрямилось сильнее, но вдвоем удалось его усмирить.

Однако надолго ли?

Человек с обветренным лицом оглядел спутников и решил, что путь можно продолжать. Прежде чем процессия тронулась, он подошел к повозке, достал две серебряные монеты и положил их на крышку гроба.

Люди двинулись к окраине, в сторону холма, где покоились жители Конвинанта – и те, кто ушел давно, и те, кого не стало совсем недавно. Многие верили: идти станет легче, едва деревня останется за спиной. Низкие тучи плыли следом, громыхая и клубясь. Капли дождя продолжали падать, с глухим стуком разбиваясь о шляпы и плечи идущих.

Процессия приближалась к высокой арке, венчавшей въезд в поселение. На дубовой перекладине было вырезано название деревни, входившей в состав губернии Талбор. Внезапно дверь одного из домов распахнулась, и на улицу выбежала молодая женщина. Её голову покрывала черная накидка, а в глазах застыла неутихающая скорбь. С надрывным криком она бросилась к людям, не замечая, как туфли тонут в вязкой колее.

– Нет! Мальчик мой! – взывала она, с трудом преодолевая сопротивление грязи. Женщина падала, поднималась и вновь бежала вперед. – Оставьте его! Он жив! Выпустите его сейчас же!

Один из мужчин выступил навстречу, преграждая ей путь.

– Сэлли, стой! Не приближайся!

Шериф – человек с обветренным лицом – властно перехватил его за локоть и едва слышно прошипел:

– Никаких имен! Он всё слышит.

Тот виновато опустил голову и поспешил к жене. Он заключил её в крепкие объятия, став живым щитом между ней и повозкой. Женщина отчаянно пыталась вырваться.

– Пусти! Я должна увидеть Джонаса! – рыдала она, не скрывая стонов.

Муж прижимал её к груди, вкладывая в это объятие все свои силы. Наконец Сэлли обмякла, перестав сопротивляться, и повисла на его руках. Супруг, едва сдерживая слезы, коснулся ладонью её намокших волос.

– Успокойся, родная, – прошептал он.

– Джонас… наш сын… – причитала она, содрогаясь всем телом. – Он ведь дышит!

– Нет, – отозвался муж голосом, охрипшим от горя. Он склонился ниже, чтобы широкие полы шляпы укрыли Сэлли от ливня. – Наш мальчик ушел. С этим нужно смириться.

И в этот миг, словно подстерегая минуту слабости, из заколоченного гроба донесся детский голос – тот самый, который родители знали лучше любого другого на свете:

– Мама? Мамочка, помоги! Здесь так темно… Мне нечем дышать!

Хрупкая женщина обрела нечеловеческую силу. Она толкнула мужа в грудь, и тот, поскользнувшись, повалился навзничь. Перепрыгнув через него, Сэлли возобновила свой бег. Подол платья, отяжелевший от влаги и земли, мешал движениям, а дождь заливал глаза, но мать ничего не замечала: она спешила к сыну.

Сэлли уже продиралась сквозь ряды мужчин, когда дорогу ей перегородил шериф. Она попыталась оттолкнуть его, но тот стоял непоколебимо.

– Пропустите меня! Мой сын зовет меня!

– Нет! – шериф крепко сжал её плечи и встряхнул, заставляя взглянуть себе в глаза. – Это больше не твой сын. Пойми же это наконец!

– Но он просит о помощи!

– Он лишь пользуется твоим горем. Его слова – приманка. Ему больше не нужны твоя любовь и ласка.

Затравленный взгляд женщины, устремленный на повозку, наконец встретился с суровым взором законника. Сэлли начала приходить в себя.

– В нем не осталось ничего человеческого, – добавил шериф уже тише.

Она зажмурилась, с трудом сглатывая горький ком в горле. Напряжение в теле сменилось усталостью. Шериф снял свою шляпу и надел её на голову несчастной матери.

– Но голос… – прошептала она, не открывая глаз. – Он в точности как у моего мальчика.

– Да, – подтвердил шериф. – В этом и кроется сила таких как он.

Муж уже был рядом. Шериф бережно передал ему женщину.

– Отведи её в дом. Согрей молоком. Дальше мы справимся сами. Помни, у вас есть маленькая дочь – сейчас она нуждается в опоре и страдает не меньше вашего.

Супруги развернулись и побрели к крыльцу. Шериф провожал их глазами, пока они не скрылись за дверью, а затем вернулся к процессии.

2.

Шерифу Конвинанта Сиду Расселу было не по себе. Прежде ему не доводилось встречаться с подобными тварями, но рассказы о них он слышал с раннего детства, как и все в округе. Самый известный случай столкновения с Безликими произошел более сорока лет назад в соседнем поселении под названием Астер. Тогда обряд погребения не удалось довести до конца из-за человеческой беспечности и самоуверенности. Покойнику удалось выбраться из гроба, и за три недели он истребил почти всех жителей. Неизвестно, чем бы всё завершилось, если бы не появление чистильщиков Анку. Они забрали Безликих с собой. Никто не знал, откуда приходят эти жнецы: из Земель Мертвых, из самого Мира Вечности или иных неведомых краев. Ответ оставался тайной, а те, кто пытался выследить их, исчезали навсегда.

В детстве истории о братьях Анку пугали Сида сильнее, чем сами чудовища, на которых те охотились. Описания их лиц, лишающих рассудка всякого встречного, казались маленькому Расселу невообразимо жуткими. С годами былые страхи притупились, а предания стали казаться лишь мрачными сказками. Однако стоило Сиду самому возглавить ритуал, как всё изменилось: забытая тревога вновь заскребла в груди.

Идти следом за гробом, где теплилась чуждая жизнь, было невыносимо. Дождь, суливший лишь беды, только обострял чувство опасности. К дурным знамениям прибавлялись и другие: появление женщины на пути процессии, произнесенные вслух имена и монстр, заговоривший голосом мертвого ребенка.

– Чего нам теперь ждать? – шепотом спросил помощник шерифа Харви Гуделл, вцепившись в локоть Рассела. – Проклятия на всё поселение?

– Успокойся, – так же тихо отозвался шериф. – Мы завершим обряд, и эта тварь навеки останется под землей. Жизнь вернется в прежнее русло. Так было всегда, и сегодня ничего не изменится.

Рассел высвободил руку и широким взмахом приказал мужчинам продолжать путь. Ему, как и остальным, хотелось поскорее покончить с этим делом.

Глядя на повозку, Сид невольно возвращался мыслями к тому дню, когда они с Харви и еще тремя крепкими парнями схватили существо. Оно стояло над телом убитого им мальчика и слегка покачивалось, словно от ветра. Его застигли в тот момент, когда оно пыталось натянуть одежду Джонаса на свой белесый торс. Почувствовав людей, создание резко повернуло голову и оскалило кривые желтые зубы. В его багровых глазах пылали безумие и ярость.

Тогда они набросили на него тяжелое покрывало из буйволиных шкур и повалили на землю. Тварь отчаянно брыкалась, пытаясь разорвать плотную ткань. Силы монстру было не занимать, но мужчинам удалось скрутить его в тугой кокон и заколотить в сосновом ящике.

Шериф гнал от себя кощунственную мысль, но в глубине души был рад, что Безликий выбрал жертвой ребенка, а не взрослого мужчину, чей облик мог бы принять. С окрепшей особью они могли и не сладить.

«Безликий».

Одно это слово заставляло Сида содрогаться. Его – бесстрашного Рассела! Прежде чем занять нынешний пост, он был успешным охотником за головами и повидал немало негодяев, способных на любое злодеяние. Но даже самые отъявленные преступники не внушали ему такой гнетущей тревоги, как это существо, способное в одиночку разорить целую губернию, лишь бы утолить свой голодный зов.

Ливень набирал силу, превращая дорогу в вязкое месиво. Телегу приходилось подталкивать почти на каждом шагу – лошадь едва передвигала ноги, рискуя окончательно застрять в липкой глине.

В очередной раз, когда повозка завязла и двое молодых парней принялись ее выталкивать, тот, кто почивал недобрым сном под крышкой, вновь напомнил о себе. Раздался оглушительный удар, и вслед за ним – яростный, нечеловеческий вопль. Юноши в ужасе отпрянули; один не удержался на ногах и повалился в грязную лужу. Лошадь же, решив, что на сегодня потрясений достаточно, дико заржала и рванулась вперед, с неожиданной легкостью сорвав тяжелую телегу с места.

– Держите её! – крикнул шериф, но было поздно: животное умчалось быстрее, чем кто-либо успел опомниться.

Гроб заходил ходуном, подползая к самому краю настила.

– Сейчас упадет! – выкрикнул кто-то, и в то же мгновение сосновый ящик скользнул по мокрому дереву, перевалился через край и, описав в воздухе нелепую дугу, тяжело рухнул в грязь. Избавившись от жуткой ноши, лошадь понеслась еще быстрее, пока повозка окончательно не отцепилась.

Процессия замерла, словно ожидая, что беды на этом не закончатся. Но всё стихло. Запертый в гробу монстр, принявший обличье ребенка, вновь выбрал право на молчание, будто и не заметив падения. В тридцати шагах поодаль сиротливо замерла двухколесная телега, а лошадь уже превратилась в едва различимое темное пятно на фоне дождливых холмов.

Первым оцепенение стряхнул Сид Рассел. Он несколько раз громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание людей. Лишь немногие обернулись на него – большинство продолжало завороженно смотреть на перевернутый гроб.

– Слушайте меня! – в голосе шерифа теперь звучала не просьба, а жесткое требование. – Мы должны завершить обряд, нравится нам это или нет. Вы и сами это понимаете. – Еще несколько человек подняли головы, вслушиваясь в его слова. – Выбора нет. Дальше понесем на плечах.

В толпе пополз нервный ропот. Чаще других слышалось испуганное: «Я к нему и на шаг не подойду».

– Мы все… – шериф хотел сказать «напуганы», но вовремя осекся, – …на взводе! И каждый мечтает поскорее оказаться дома, в тепле, рядом с близкими. Так не будем мешкать. Кладбище уже совсем близко!

Он замолчал, давая сельчанам время на возражения. Ответа не последовало, но эту тишину Сид счел за согласие.

– Раз никто не против, мне нужны двое добровольцев.

– Двое? – озадаченно переспросил Харви Гуделл.

– Именно так, Харви, – кивнул Рассел. – Потому что ты и я входим в четверку носильщиков без лишних разговоров.

– А если я…

– Ты обязан! – отрезал шериф. – Мы дали клятву защищать это место и людей от любой напасти.

– Тогда почему ты не обяжешь Мал… младшего помощника?

– Ему всего шестнадцать, – шериф мельком взглянул на растерянное лицо своего младшего помощника. – К тому же он единственный мужчина в семье. Кроме него, о старой матери и сестре позаботиться некому.

– Выходит, ты видишь в этом деревянном ящике настоящую угрозу? – прищурился Гуделл.

– Необязательно. Но случиться может всякое.

– Хорошо, – смиренно вздохнул помощник. – Я не в восторге, но я с тобой.

– И я! – с легкой дрожью, но твердо произнес Малкольм Клемментс, делая шаг из строя. – Пусть мне шестнадцать, но я всё же ваш помощник.

Сид помешкал, но одобрительно кивнул и вновь окинул взглядом толпу. Другие ковбои старательно отводили глаза, боясь стать четвертым «избранным».

Взгляд шерифа подернулся грустью. Было горько видеть такое малодушие в соседях, которых он годами считал надежными людьми. Конечно, они мнят себя бесстрашными мужами: каждый вечер пьют крепкий виски, не хмелея, порой ввязываются в драки, не держа после зла, любят жен и заглядываются на красоток из салуна. Разве не это в их понимании черты «настоящего мужчины»? А отказ нести гроб – это ведь не страх, верно? Просто брезгливость.

Наконец из рядов вышел старик Рональд Белфаст, бывший шериф Конвинанта, а ныне – просто уважаемый горожанин.

– Я буду четвертым, шериф.

Рассел благодарно кивнул старику и первым направился к лежащему в грязи гробу, внутри которого царила обманчивая, зловещая тишина.

– Давайте перевернем его.

Шериф перешагнул через гроб – совсем небольшой, как раз под рост пятилетнего ребенка. На мгновение в голове Сида мелькнула нелепая мысль о занозах, которые можно оставить в ладонях из-за плохо ошкуренных досок.

– А почему бы не вернуть его в телегу и не потащить её саму? – предложил Гуделл.

– Потому что повозка слишком тяжела, и тянуть её по этой жиже будет вдвое труднее, – отозвался шериф с едва уловимым раздражением. – Мы понесем его на плечах. Не нужно искать оправданий, чтобы медлить.

Он кивнул помощнику, указывая на противоположный край. Мужчины ухватились за скользкое дерево и общими усилиями перевернули ящик крышкой вверх. Внутри с глухим стуком перекатилось тело, и от этого звука у Сида неприятно засосало под ложечкой. Сосновый гроб, еще хранивший запах свежей древесины, окончательно испачкался в серой жиже; на его боках остались рваные мазки от их ладоней. Рональд Белфаст и Малкольм Клемментс поспешили на помощь, подхватив ношу с той стороны, где должны были находиться ноги Безликого.

– Я и сам хотел вызваться, да старик меня опередил, – донеслось из толпы. Голос показался знакомым, но Рассел даже не обернулся: сейчас это не имело никакого значения.

– Значит так, – шериф взглянул на Белфаста и юного Малкольма, старательно избегая имен по понятным каждому причинам. – Вы двое держитесь позади, мы с помощником пойдем впереди. И больше ни слова, пока эта тварь не окажется под землей.

Дождавшись молчаливого согласия, он скомандовал поднимать. Гроб лег на плечи. Тот, кто затаился внутри, не подавал признаков жизни, словно окончательно смирился с тем, что вечность ему предстоит провести в тесном деревянном плену под толщей земли.

Процессия возобновила путь к металлической изгороди, над которой виднелась покосившаяся от времени надпись: «Кладбище». Там, за оградой, уже темнел свежий провал будущей могилы. Как и на пяти других захоронениях этого погоста, здесь поставят крест без имени – лишь с красным мазком краски, которую станут обновлять каждый год.

«Метка Безликого» – так называли эти знаки в их краях. Сид Рассел не знал иных имен для таких могил, но был уверен: по всему Зрелому Миру найдется не меньше трех десятков похожих названий для этих страшных меток.