ИГОРЬ БЕР

ОКЕАН НАДЕЖД

II: ЛЕТО ИСПЫТАНИЙ

Глава 1: Погребение

1.

Ночью небо окутали низкие серые тучи, и лишь изредка тишину нарушали глухие раскаты грома. Мелкий дождь пошел под утро; солнца в тот день так никто и не увидел. Первые капли, падавшие с хмурого небосвода, превращали сухую землю в липкую грязь. Спустя полчаса на размокшей дороге начали проступать глубокие отпечатки тяжелых мужских сапог.

Дождь во время похорон считался дурным знаком. Об этом знали все, но предпочитали молчать, пряча друг от друга неловкие взгляды. Лица собравшихся казались печальными и суровыми. Внезапно тягостное безмолвие, в котором слышались лишь шлепки шагов по лужам да скрип деревянных колес, прервал чей-то голос:

– Скорее бы всё кончилось, – и тут же стих, встретив в ответ лишь нервное покашливание.

Подобный обряд проводили в этих краях больше полувека назад. Никому не хотелось нарушать заведенный порядок или совершать досадную ошибку в действиях, которые так тщательно репетировали. Особенно тем, кто участвовал в процессии впервые.

Струйки воды непрерывно стекали с широких полей шляп. Кожаные плащи – черные и коричневые – не пропускали влагу, чего нельзя было сказать об обуви. Впервые за долгие недели изнуряющего зноя мужчин, идущих под дождем, пробрала дрожь. Многие втайне мечтали поскорее согреться глотком чего-то крепкого, но повернуть назад никто не решался.

Когда по дощатой поверхности впервые раздался громкий стук, вздрогнули даже старики, видевшие в своей жизни немало. Молодые и вовсе инстинктивно схватились за револьверы, но через мгновение, смутившись, опустили руки. Жуткий, пробирающий до костей звук повторялся редко и всегда неожиданно, как ни старались люди его предугадать.

Улицы стояли пустыми, ставни домов были плотно закрыты. Те, кто не вышел к процессии, всё равно незримо участвовали в ней, доверившись единственному чувству – слуху.

Дождь продолжал лить. Люди медленно продвигались к воротам деревушки под названием Конвинант. Впереди шагал конь, запряженный в повозку, где мертвым грузом покоился сосновый гроб. Сельчане старались смотреть под ноги или вдаль, но каждый новый стук заставлял их вновь оборачиваться на телегу. Лошадь с каждой разом вела себя всё беспокойнее, порываясь прибавить ходу, поэтому одному из мужчин приходилось крепко держать ее за поводья. При каждом толчке гроб шатало из стороны в сторону. Кое-кто всерьез опасался, что тяжелый ящик выскользнет в грязь и его придется поднимать обратно.

– Держи её крепче! – приказал мужчина с обветренным лицом и глубокими синими глазами.

На вид ему было около пятидесяти. Он чувствовал, что обязан довести дело до конца, и не боялся подать голос. Мужчина понимал: тот, кто лежит внутри, затих и внимательно прислушивается. Думать о собственной безопасности сейчас было некогда. Если обряд завершится, все страхи останутся в прошлом.

Стараясь не поскользнуться, другой человек подбежал к телеге и, повинуясь кивку старшего, перехватил узду с другой стороны. Животное заупрямилось сильнее, но вдвоем удалось его усмирить.

Однако надолго ли?

Человек с обветренным лицом оглядел спутников и решил, что путь можно продолжать. Прежде чем процессия тронулась, он подошел к повозке, достал две серебряные монеты и положил их на крышку гроба.

Люди двинулись к окраине, в сторону холма, где покоились жители Конвинанта – и те, кто ушел давно, и те, кого не стало совсем недавно. Многие верили: идти станет легче, едва деревня останется за спиной. Низкие тучи плыли следом, громыхая и клубясь. Капли дождя продолжали падать, с глухим стуком разбиваясь о шляпы и плечи идущих.

Процессия приближалась к высокой арке, венчавшей въезд в поселение. На дубовой перекладине было вырезано название деревни, входившей в состав губернии Талбор. Внезапно дверь одного из домов распахнулась, и на улицу выбежала молодая женщина. Её голову покрывала черная накидка, а в глазах застыла неутихающая скорбь. С надрывным криком она бросилась к людям, не замечая, как туфли тонут в вязкой колее.

– Нет! Мальчик мой! – взывала она, с трудом преодолевая сопротивление грязи. Женщина падала, поднималась и вновь бежала вперед. – Оставьте его! Он жив! Выпустите его сейчас же!

Один из мужчин выступил навстречу, преграждая ей путь.

– Сэлли, стой! Не приближайся!

Шериф – человек с обветренным лицом – властно перехватил его за локоть и едва слышно прошипел:

– Никаких имен! Он всё слышит.

Тот виновато опустил голову и поспешил к жене. Он заключил её в крепкие объятия, став живым щитом между ней и повозкой. Женщина отчаянно пыталась вырваться.

– Пусти! Я должна увидеть Джонаса! – рыдала она, не скрывая стонов.

Муж прижимал её к груди, вкладывая в это объятие все свои силы. Наконец Сэлли обмякла, перестав сопротивляться, и повисла на его руках. Супруг, едва сдерживая слезы, коснулся ладонью её намокших волос.

– Успокойся, родная, – прошептал он.

– Джонас… наш сын… – причитала она, содрогаясь всем телом. – Он ведь дышит!

– Нет, – отозвался муж голосом, охрипшим от горя. Он склонился ниже, чтобы широкие полы шляпы укрыли Сэлли от ливня. – Наш мальчик ушел. С этим нужно смириться.

И в этот миг, словно подстерегая минуту слабости, из заколоченного гроба донесся детский голос – тот самый, который родители знали лучше любого другого на свете:

– Мама? Мамочка, помоги! Здесь так темно… Мне нечем дышать!

Хрупкая женщина обрела нечеловеческую силу. Она толкнула мужа в грудь, и тот, поскользнувшись, повалился навзничь. Перепрыгнув через него, Сэлли возобновила свой бег. Подол платья, отяжелевший от влаги и земли, мешал движениям, а дождь заливал глаза, но мать ничего не замечала: она спешила к сыну.

Сэлли уже продиралась сквозь ряды мужчин, когда дорогу ей перегородил шериф. Она попыталась оттолкнуть его, но тот стоял непоколебимо.

– Пропустите меня! Мой сын зовет меня!

– Нет! – шериф крепко сжал её плечи и встряхнул, заставляя взглянуть себе в глаза. – Это больше не твой сын. Пойми же это наконец!

– Но он просит о помощи!

– Он лишь пользуется твоим горем. Его слова – приманка. Ему больше не нужны твоя любовь и ласка.

Затравленный взгляд женщины, устремленный на повозку, наконец встретился с суровым взором законника. Сэлли начала приходить в себя.

– В нем не осталось ничего человеческого, – добавил шериф уже тише.

Она зажмурилась, с трудом сглатывая горький ком в горле. Напряжение в теле сменилось усталостью. Шериф снял свою шляпу и надел её на голову несчастной матери.

– Но голос… – прошептала она, не открывая глаз. – Он в точности как у моего мальчика.

– Да, – подтвердил шериф. – В этом и кроется сила таких как он.

Муж уже был рядом. Шериф бережно передал ему женщину.

– Отведи её в дом. Согрей молоком. Дальше мы справимся сами. Помни, у вас есть маленькая дочь – сейчас она нуждается в опоре и страдает не меньше вашего.

Супруги развернулись и побрели к крыльцу. Шериф провожал их глазами, пока они не скрылись за дверью, а затем вернулся к процессии.