1.

Что в имени твоём? Полтергейст плохо берут

В купе сидели трое. Мрачный мужчина в пиджаке с орденской планкой, узбек в тюбетейке с тёмным лицом, испещрённым густой сетью мелких морщин, тоже в пиджаке, и седой сухенький старичок-боровичок с розовыми щёчками, опять же в пиджаке.

– Добрый день господа. Я попал на сессию Верховного Совета Пиджачной республики? – рассмеялся Эдди, присаживаясь рядом со старичком, который услужливо подвинулся, хотя места было достаточно. Узбек дружелюбно закивал головой, а мрачный пиджак, буравя глазами невозмутимо уставившегося на него Эдди, строго сказал:

– Здесь господ нет, здесь люди собрались трудовые, понимаешь, заслуженные, господин хороший!

– А вас, надо понимать, избрали в этой сессии спикером? – обвёл попутчиков глазами Эдди.

Мрачный холодно отрезал:

– Не нравится наше общество? Вагон почти пустой, можешь устраиваться, как тебе нравиться. А нас, понимаешь, не тронь, видно сразу, что ты за гусь.

Узбек закивал головой ещё дружелюбней, морщинки сбежались к глазам, они лучились добротой:

– Вазми, дарагой, кароший ябулук, – протянул он Эдди яблоко.

Учтиво ему поклонившись Эдди взял яблоко.

– Рахмат, дорогой аксакал. Плюрализм мнений ещё существует, уважаемый спикер. Не все желают меня изгнать. Вот товарищ с Востока не против моего присутствия и даже оказывает мне знаки внимания. Надеюсь, и вы не возражаете против моего присутствия? – повернулся он к старичку.

– Да Господь с тобой! – старик с опаской глянул на орденоносца, тронул Эдди рукой, на которой не хватало двух пальцев. – Все едем согласно купленным билетам.

– Вот видите, – повернулся Эдди к мрачному орденоносцу, – Коллектив не возражает. Люди усвоили принципы плюрализма мнений и в этом несомненные плюсы демократии.

– Да чхать я хотел на вашу дермократию! Мы эту дермократию в гробу видели, понимаешь ли! Сталина сюда на пару недель, он бы быстро всё на свои места поставил. Вы у народа спросите, нравиться ему такая жизнь? В гробу мы её видели, дермократию вашу! – повторил багровея, орденоносец, кивая в сторону узбека и старика.

– Честно говоря мне трудно понять, как вы, лёжа в гробу, могли видеть демократию. Хотя, рассуждая философски, надо признать, что смерть всё же самое демократическое явление – перед ней все равны. Нет, конечно же, в истории были случаи, когда летаргический сон инициировал поспешные похороны, – с невинным видом произнёс Эдди.

– Ты чё лепишь? – стал приподниматься пламенный трибун-орденоносец.

– Мы на «ты» перешли? Спокойнее, спокойнее, уважаемый. Давайте проведём конструктивные прения, – улыбаясь, проговорил Эдди и обратился к старику без пальцев, – вот вам, как живётся сейчас, дедушка? Совсем прижало?

– Не скажу, что плохо, – ответил старик, – И потяжельче были времена, это знаешь, пожмёт, пожмёт, да и отпустит. Я ить на чужого дядю пропахал всю свою жизнь, а ихнего светлого будущего так и не увидел. Сейчас кой-какой просвет жизни образовался, главное страху нынче у людей нету. Страх-то он разный бывает. Один, значиться, когда, к примеру, пуля у виска твоего пролетела, аль лошадь понесла, дом загорелся, а ты в ём. Пуля пролетела, лошадь остановилась, пожар потушили и – нету страха. А другой страх, когда ты живёшь и всего и всегда боишься. Собрал, стал быть, ты свою пашеничку, и дрожишь, ждёшь, когда в дверь прикладом стукнут и заберут зерно. И забирали! Кому и куда не говорили, а уж, чтоб заплатить за дармовщинку и речи не было. Это ж грабёж, да ещё, ядрёна вошь, именем народа. И рыло татю такому не начистишь – уведут под белы ручки. Так и жили, язык за зубами держали, кабы чего не вышло. Дети и внуки сейчас хоть спокойно спят. Дома и телевизир есть и машины, Федор мой самосвал себе купил. Дороговизна? Ну, так каждый труд оплачиваться должен, глядишь, заработал деньжат и дорого не покажутся товары. Главное, чтобы человеком ни помыкал никто, тогда и работать можно. И не дай Бог, мил человек, моим внукам и детям, чтобы времена старые вернулись, Новое оно всегда молодое, бродящее, перебродит и всё наладится. Только б революций не было…

– Оно, конечно так, но ежели, как что, то отнюдь, дедушка, – усмехнулся Эдди, – с центральной вашей мыслью я согласен, но сомнения имеются. Первое: мы строим капитализм, а он, как учил Карла Маркс, кризисами славен. С этим явлением мы не очень знакомы, а последние годы застоя жили так, как им там на Западе и не снилось. Второе: по поводу ваших слов «не помыкал бы никто», помыкать, дедушка, непременно станут. Сейчас соломку подстилают, после обложат налогами и законами людоедскими. Третье, насчёт оплаты труда: заплатят столько, сколько посчитают нужным, а взбрыкнёшься, – выгонят в три шеи. По поводу революций. Французский народ тюрьму штурмовал и победил, а его после подвинули ростовщики, лавочники и олигархи. И, наконец, последнее. Россия, дедушка, страна берёзовая, домотканая, лапотная, сдобренная советским строем, нам к капитализму трудно будет привыкать. Там на Западе тыщу лет уже при нём живут, приспособились. Но, в принципе, настрой ваш мне нравиться, он положительный и оптимистичный. Но не обольщайтесь, дедуля, это всего лишь передышка. Пояса придётся затягивать всем. Один поэт замечательно сказал: «Уважаемые потомки! Не спешите выбрасывать котомки».

Старик крякнул и задумчиво почесал затылок.

– Ну, а вы, дорогой аксакал, вам как живётся? – Эдди тронул за плечо узбека.

Узбек улыбнулся беззубым ртом.

– Верблюд – карашо, чай – карашо, сахар – плоха.

Эдди перевёл попутчикам.

– Перевожу на общедоступный русский. Уважаемый старец доволен жизнью, его только не радуют перебои с поставками сахара, но с сахаром не очень сейчас во всей стране. Так что, товарищ спикер, налицо, как видим, оптимизм народа, в пику вашему нигилизму и озлоблению.

Мрачный закричал, обращаясь к старику и испугавшемуся узбеку:

– Товарищи! Вы понимаете, что вы тут наговорили? Вы жили, как у Христа за пазухой! Нас хотят сделать рабами. За что боролись? Весь мир смеётся над нами, придёт время всем воздастся за такие вот разговорчики. Это я вам говорю, майор запаса Уткин, тёртый калач.

– Об меня зубы сломаешь, говорил тёртый калач, когда прошёл год с того дня когда он был испечён, – буднично произнёс Эдди, заставив старика рассмеяться.

Майор смотрел на него, усиленно моргая глазами, а Эдди, как ни в чём не бывало, продолжил:

– У Христа за пазухой тепло зимой, но жарко летом. Скажите, товарищ Уткин, вам не хотелось бы, пожить ещё лет двадцать-тридцать, посмотреть, как там дальше жизнь сложится. Я знаю, хотели бы! И мы все хотим. Вы проиграли, но жизнь от этого не остановилась ни для вас, ни для других людей, и все эти ваши, так сказать, утиные истории о старых добрых временах яйца не стоят выеденного… утиного. Живите, Уткин сейчас, завтра может не наступить.

Не найдя ответа на колкость Эдди, Уткин ответил угрюмо:

– Наступит, наступит светлое завтра. Мне такая жизнь, не подходит. Возьмите хотя бы газеты, противно читать, понимаешь ли, учат разврату, насилию и спекуляции. Оно понятно, за такие статейки писаки деньгу лопатой гребут, продались, понимаешь ли, лапшу на уши народу мечут.

Уткин сделал паузу и, не расшифровав кому продались продажные писаки, распаляясь, продолжил:

– Раньше газета клеймила всю эту мразь – тунеядцев, спекулянтов, проституток и нарко́манов, мы всем миром с гадостью этой боролись. А сейчас вся эта гадость писакам продажным платит, чтобы они их рекламировали. Развалиться, понимаешь, какая-нибудь этакая, тьфу, голая профура в кресле перед газетчиком, кофейку с коньячком глотнёт, и давай ему про свою сладкую жизнь лепить. Газетчик слюни глотает и строчит в блокнот. Потом в газету, а как статейку эту девчонка безмозглая и сопливая ненароком прочтёт и подумает: «А я чем хуже той профуры?» Я бы всю эту банду писак на север, к ногайцам отправил бы оленей пасти, кабы власть моя была. Сталина! Сталина на них всех нет! Нужно повсеместно применять расстрелы.

Эдди понесло. Начал он издалека:

– Это вы правильно сказали насчёт ногайцев. Многим нашим журналистам не повредило бы съездить за счёт государства в жаркие степные районы страны подлечить расстроенное пляской цен здоровье, кумыса попить. Журналистов у нас много, а денег мало. Перепадает только самым ушлым. Большинству того, что они зарабатывают, хватает сейчас лишь на экскурсию в ближайший магазин. Вот у них там…

Эффектным жестом он вытянул руку к окну и сделал театральную паузу. Все повернулись к окну, за ним мелькали опоры высоковольтных передач и редкие деревья. Несколько мгновений молча и пристально все смотрели в окно, пытаясь увидеть на горизонте далёкие благополучные страны, после, вздохнув, повернулись к Эдди.

…вот у них там, —продолжил Эдди, опуская руку, – можно всего лишь один стоящий репортаж написать и жить на гонорар всю оставшуюся жизнь.

Угрюмый ухмыльнулся.

– Небось сам с этого корыта кормишься, то-то защищаешь паразитов, помелом метёшь.

Эдди терпеливо выслушал майора запаса и сказал с лёгким укором:

– Вы, товарищ Уткин, несправедливо на прессу обижаетесь. Во всём нужно искать плюсы. Пресса, кроме информационного, имеет множество жизненно полезных значений. Я так понимаю, именно информационная составляющая портит вам кровь? Так не тратьте на это ваши уставшие в походах мозги. Просто используйте газеты с пользой в хозяйстве тогда ваше озлобление непременно пройдёт.

– Это как же, хе-хе, заместо туалетной бумаги использовать? Это я завсегда, с удовольствием делаю, – хмыкнул Уткин, – особливо со статейками, кхе-кхе, писарей нынешних дерьмовых.

– Ну, при современной нехватке туалетной бумаги – это тоже выход. Вы, так сказать, входите в прямой физиологический контакт с ненавистным текстом этих мерзких писак и получаете некий род сатисфакции. Хотя про свинец в газетах и доказано, однако страна семьдесят лет отважно использовала газеты, как безальтернативный в гигиенических целях. Правда был период времени, который вам так мил, когда желательно было, чтобы сосед-стукач не видел, как вы гнусно с фотографиями вождей обращаетесь в сортире. Это, да, пахло тайгой, но ненужно принижать и полезные достоинства газет. В конце-концов, из газеты всегда можно свернуть себе самокрутку самосада или махры, сделать себе шапочку, чтобы не покупать на лето панаму, кораблики внуку свернуть, самолётик. Наконец, идя в пивную, воблу завернуть в неё, мочалку, в баню отправляясь. Стены оклеить под обои, костёрок помогут разжечь газеты, вместо портянок можно использовать, Я знаю около ста способов полезного употребления газет. Могу половину этих советов дать вам бесплатно, но вторая половина советов, простите, будет платной. Между прочим, один мой знакомый с хорошим чувством юмора, благодаря газете стал миллионером. А дело было так. Одна американская газета объявила конкурс. Она опубликовала фотографию оголённых мужчину и женщину в постели, занимающихся, прошу прощения за новомодное слово, сексом. За лучший заголовок к фотографии была объявлена премия в миллион долларов. Мой знакомый прочитав об этом, отослал в редакцию американской газеты нашу советскую газету, подчеркнув заголовки газетных статей. Все эти газетные шапки он предложил использовать в качестве заголовка к той самой фотографии. И представьте, он победил! Ни одна, все заголовки этой советской газет стали по мнению жюри лучшими. В американском посольстве в Москве, в торжественной обстановке, ему вручили миллион долларов. Он немного потерял, некоторую часть миллиона его обязали внести в Фонд Мира, но не обеднел. Открыл шикарную прачечную в столице, прикупил усадьбу в Подмосковье с землёй и живёт, как белый человек.

– Как это? – вытаращил глаза майор запаса.

– Так это, так это, – улыбнулся Эдди и взял со стола «Комсомольскую Правду». – Любой из вас мог бы выиграть этот миллион, если бы обладал чувством иронии. Занятно, что любая наша газета подошла бы для выигрыша этого конкурса. Просмотрим хотя бы эту. Вот, пожалуйста, гениальный заголовок к той самой нехорошей фотографии: «Быки развратничали. Арендатора под суд». Как вам? По мне, совсем неплохо.

Попутчики смотрели на Эдди, раскрыв рты. Поискав глазами очередной заголовок, Эдди продолжил:

– «Медовый месяц полковника Исаева», неплохо, неплохо. В конце-концов, это правда. Медовые месяцы не только полковника Исаева, но и всех молодожёнов именно с определённых действий в спальне начинаются. Дальше… Гениально! «Делегации встретились, уже хорошо». Представляете, они только встретились, а им уже хорошо. А что будет дальше! Но вот, по мне, отличнейший заголовок: «Не надо трогать зад тигра!»

Узбек рассмеялся вместе с Эдди.

– Тигра, нельзя… это…нельзя…

Эдди согласно кивнул:

– Абсолютно с вами согласен, уважаемый аксакал, это очень опасно, определённо ему это может не понравится. Смотрим дальше. «Как «прокатили» фрау Шветцер». Прокатили! Конгениально! Или вот ещё суперзаголовок: «Что может помешать плохому танцору?»

Беспалый старик прыснул в ладошку:

–Знамо дело, что!

Эдди, смеясь, читал: «Пока только семечки», – вы только вдумайтесь, товарищи, если это пока только семечки, что будет дальше, трудно себе представить. Будет много пара и воды. И вот убийственный заголовок! Это тянет на полтора миллиона. Внимание! «После двадцати лет советские микробы заговорили».

Узбек хихикал, старик уже хохотал. Угрюмый сидел набычившись.

Эдди поднял руку:

– Тихо! Последний заголовок! «А на горячее…

Он встал и с лукавой усмешкой сделал танцевальное па ламбады, закончив голосом пафосного конферансье: «Ламбада!»

У узбека текли слёзы, старик, всхлипывая, повторял: «Про танцора хорошо сказано». Майор запаса Уткин долго глядел на попутчиков, потом обратил горящий злобой взгляд на Эдди, вскочил и прошипел, трясясь:

– Издеваться вздумали? Ну, понимаете, я с вами в одном купе, дермократы…

Он выскочил в проход. Дверь оставалась открытой и все слышали, как угрюмый громко спрашивал: «Где начальник поезда? К кому мне обращаться с жалобой?

Эдди высунулся в дверной проём купе:

– Обращайтесь на Московский Вентиляторный Завод.

Старик выкладывал на стол сало, варёную картошку, яйца, узбек достал дыню. Эдди скрасил стол бутылкой вина и коробкой конфет. Старик ехал до станции Прохладная, узбек до Баку, откуда собирался добраться до Самарканда. Он подарил Эдди дыню.

Майор выходил в Махачкале. Он заглянул в купе и погрозил кулаком.

– Ужо наподтираетесь газетами. Свинцовыми.

– Наше оружие – слово, – бросил, ухмыльнувшись Эдди.

В Баку всё сладилось лучшим образом. Вторую половину денег за квартиру он получил без проблем. Поведав о своих курортных злоключениях Изе, он обсудил с ним идею интеллигентной экспроприации богатств Оковитого нажитых неправедным путём. Изя расстроился из-за срыва московской афёры, в которой и он собирался принять деятельное участие в тандеме с Эдди. Почесав затылок, потерявший былую кучерявость на чужих подушках, он засомневался в успехе мероприятия. Хорошо зная упёртый характер друга в достижении поставленных целей, спорить не стал, но посоветовал всё взвесить. Аналитический и изворотливый ум сына древнейшего библейского народа напрягали и смущали мизерные географические размеры места действия, замкнутость, сплочённость и мстительность делового мафиозного кавказского круга. Изя любил «работать» в российских городах-миллионниках, где можно было легко раствориться, спрятаться, где соседи бегают, глядя в пол, не здороваются друг с другом.

Эдди и сам так же думал и пообещал другу, что будет осторожен и бросит это дело, если оно не будет склеиваться. Изя же с воодушевлением рассказал, что поучаствовал немного в интересном деле, которое приносит крутые барыши и набирает обороты. Товар для продвинутых людей с деньгами: компьютеры, оргтехника, игры, разлетается влёт; он знает надёжный канал в Москве, где можно всю эту современную технику приобрести. И хотя техника стоит дорого, а в Баку ещё дороже, растёт ажиотажный спрос и есть смысл заняться этим делом. Эдди предложение заинтересовало, но он уклончиво сказал, что подумает и спросил есть ли люди в Москве, через которых можно купить такую продукцию. Изик расхохотался: «Ещё какие! Наш незабвенный Ильюша Гринпис давно в столице живёт, крутит делами и «зелёными» промышляет». – «Жлобяра» Ильюша?! У меня с ним давно конфликт произошёл, но надеюсь, что земляк простил меня, как говорится: кто старое помянет, тому глаз вон». – «А кто не забудет – оба вон. У меня есть его рабочий телефон, работает в каком-то НИИ, типа физруком, – усмехнулся Изя, – гнусный тип, скажу тебе по секрету».

Обратно пришлось ехать в поезде Баку – Махачкала, что предполагало пересадку в Махачкале. В пустом купе старого поезда он сразу завалился на полку и углубился в книгу «Что в имени твоём» изъятую из Изиного книжного шкафа.

Обзор фамилии Оковитый его восхитил. Оказалось, фамилия эта громкая. В Малороссии она была известна ещё с 15-го века. Её носители – круг людей обеспеченных, замкнуто живущих сословий, тщательно охранявших ноу-хау своей деятельности, которое сейчас знают все: Оковитые были самогонщиками, а по-тогдашнему – винокурами. Фамилия Оковитый возникла от аналогичного прозвища, восходящего к украинскому нарицательному «оковита», что означает «крепкая водка высокого качества», то же самое, что горилка. Была и вторая расшифровка фамилии: человек с выразительными глазами и острым зрением.

– Олигархи своего времени, кабатчики с выразительными острыми глазами, – восторженно воскликнул Эдди, щёлкнув пальцами в воздухе. – Прощелыги! Господа Оковитые умудрились даже в тёмные века найти себе тёплое доходное местечко, впрочем, в тёмных-то временах-то и куются состояния. Лукич, по всему, не знаком с историей рода. Знай он её, обязан был возродить семейную традицию в наши быстро темнеющие времена. Скажем, производить классную горилку «Оковитовка» со своей голографической физиономией подмигивающего фавна, его деньги позволяют это сделать. Тут бы и подошли его выразительные глазки. Чёрт, как же мне хочется, заглянуть в эти выразительные очи в их гибельный час расставания с несметными богатствами, увидеть, как они превращаются в концентрические, вращающиеся круги, в центре которых стоит животный ужас!

В дверной проём заглянул скорбный усатый проводник с невыразимой скукой на небритом лице. Постоял, задумчиво почесал грудь и раздражённо махнул рукой.

– Ала, я не понял, да-а? У нас сегодня вагон-пиплиотек? Этот тоже книги читает!

Он ушёл что-то возмущённо бормоча. Эдди дочитал книгу, закинул руки за голову, закрыл глаза. Старый поезд, мерно и монотонно отстукивал на стыках рельсов размеренную чечётку, поскрипывая старыми суставами; вагоны убаюкивающе покачивались, ночь за окном иногда взрывалась приветственным гудком и всполохом огней встречного поезда, сбивая с ритма железного собрата; бешеный стэп-дуэт составов через минуту, другую, сменялся мерным покачиванием вагонов, а за окном чёрной лентой вновь растягивалась ночь с редкими переездами и мирно помигивающими огоньками дальних поселений.

Эдди открыл глаза от тяжкого вздоха локомотива. Чечётка стихала, замедлилась, словно в партитуре железо-шпального танца было написано poco a poco ritenuto, артрозные суставы поезда заскрипели так, будто он сейчас развалится. Фыркнув, поезд стал.

Эдди глянул на пустой перрон станции Хачмас и затосковал. Ему было скучно. Требовалось выплеснуть накопившуюся скуку, хотелось общения и действия. Долго он молчать не мог, а такого скучного переезда, без вагона-ресторана в полупустом вагоне, где все читают и скучает даже проводник, ещё не случалось в его жизни.