Часть вторая

I

Первым человеком встреченным им в родном дворе был Салах. Обняв Сафрона, он придержал его в объятиях, проговорив отодвинувшись:

– Вай, вай, вай, Сафрон джан! Дана ханум, Дана ханум, ушёл, ушёл, ушёл, да-а-а! —начал он, как всегда путаясь в русских склонениях, иногда добавляя азербайджанские слова. – Забирал Аллах свой сад Тамара ханум. Игорь забирал, Филимон, Иван забирал. Жизнь, азизим, такой вэш – висе, висе, там будым, да-а-а, там тоже жизнь, Сафрон джан, – поднял он палец к небу со скорбным видом.

Дальше он продолжал на азербайджанском, ободрял, просил крепиться. Сафрону эти пожелания так были милы, что он заплакал и обнял соседа, а тот, поглаживая его по плечу, удручённо бормотал: «Хорошо, хорошо, хорошо, да-а-а».

В квартире была одна Соня. Бросилась к нему, обняла, плача сказала, что Гриша в морге. Обойдя квартиру, он остановился в кухне с болезненно сжавшимся сердцем: на столе лежала закрытая книга Гледис Шмитт «Рембрант». Эту книгу Дана начала читать перед его отъездом. Он обессиленно присел, почему-то совсем забыв о не встретившей его кошке Туе.

Панихида прошла в соборе Рождества Пресвятой Богородицы, где когда-то крестили и его. Провожали Дану в последний путь друзья Сафрона и две пожилые русские соседки подруги Даны. Погода была по-весеннему тёплая и безветренная, характерная для этого времени года в Баку. Дождей давно не было, земля просохла, буйно рвалась к солнцу молодая трава. Вагиф Гасанович, родственник покойного мужа Клавдии Дмитриевны, оказал неоценимую помощь. С его помощью разрешили на метр расширить место захоронения, благо этот метр был, и Дана легла рядом с матерью, отцом, братом и отцом Сафрона. Когда рабочие стали забрасывать могилу землёй, глядя, как исчезает гроб с Даной, горькая мысль пришла Сафрону в голову: как же они теперь наговорятся!

Поминали в квартире за раздвижным столом, табуреты и стулья взяли у соседей. Приходили помянуть и соседи азербайджанцы. Мужчины по обычаю коротко обнимали Сафрона, не чурались водки, чинно выпивали, поднимая глаза вверх, скорбно произнося: «Allah rəhmət eləsin», что по сути наше: «Царствие небесное усопшему». Прежде чем выпить, каплю-другую они отливали. Этот ритуал всегда его удивлял, пока где-то он не прочитал, что древние греки на пирах отливали на землю немного вина из чаш в дань памяти Бога́м. Пазлы сошлись: о как же древна эта благодатная земля, через которую за века прошли сотни народностей, оставляя здесь часть своей культуры, образа жизни, религии, привычек, жестов, оставили переиначенные слова, кулинарные предпочтения, форму посуды, одежду, предметы труда!

На второй день после похорон он почувствовал недомогание. Болела голова, охватило странное состояние, заставлявшее бесцельно бродить по квартире, не понимая цели. И торкнуло так, что пробрал озноб! «Туя! Гриша, Туя где?» – вскричал он. Гриша обнял его: «Когда я приехал из больницы, она лежала на диване тёти Даны уже остывшая. Я её похоронил в роще». Сафрон обессиленно опустился на стул: «Любимица ушла к ней…». Они ходили в рощу. Под маслиновым деревом высился небольшой бугорок с воткнутой в него веточкой.

Домой возвращались молча. Задумавшийся Сафрон неожиданно остановился: «А ты помнишь Джульку?» – «Я всё из нашего детства помню, брат», – приобнял его Гриша. – — Да, Гриша, радости и трагедии детей никуда не исчезают, живут в них повзрослевших.

Джулька – маленькая, лохматая собачонка с отвисшими сосками, как по часам подходила к школе утром и только к отдельной калитке для малышей. Жизнь, по всему, уже научила её выбирать тех, кто не сделает ей зла, видимо был уже опыт встречи с ногами неуправляемых старшеклассников. От малышни же, ей непременно перепадал или кусочек колбаски из бутерброда, или булочка с маслом, котлетка и ласковое поглаживание. Неразлучная троица друзей – Сафрон, Гриша и Самир знали, где её лежбище. Ходили с едой к Джульке в подвал, она разрешала им брать на руки её маленьких щенят, они их целовали. Но однажды из подвала вышел мужчина в дворницком фартуке с мешком, из которого слышался писк. Они бежали за ним, плакали, а он, швырнул мешок в зев мусороуборочной машины, будто это обычный мусор, и молча ушёл. Джульки в подвале они не нашли, они шли домой, впервые столкнувшись с беспощадной реальностью жизни.

У дома Сафрон остановил Гришу.

–Вот что, Гришан, Сонечке вот-вот рожать, мне страшно представить вашу жизнь с ребёнком в однушке с твоими пожилыми и больными родителями. Переезжайте ко мне, так будет лучше и машиной моей пользуйся, не́чего беременной Сонечке в автобусах тесниться. Переезжайте, пожалуйста, Гриша.

– Я и сам хотел тебя просить об этом, – просто сказал Гриша, – тебе нельзя оставаться одному, вместе нам будет лучше.

И потекли однообразные тоскливые дни. Всё в квартире напоминало о живой Дане, незримо жил её дух. Заходя в кухню, Сафрон вздрагивал и напрягался, по привычке бросая взгляд на столик у окна, за которым обычно она сидела с книгой. Книги были с закладками из конфетных обёрток, в пепельнице всегда дымилась дешёвая сигарета, про неё Дана забывала и она прогорала до фильтра. Бессонными ночами, забывшись неспокойным сном, он вдруг испуганно открывал глаза, вздрагивая от того, что ему слышались её лёгкие, шаркающие шаги в стоптанных шлёпанцах. Он вставал, чтобы не потревожить спящих в смежной комнате Гришу с Софой, бесшумно проходил на кухню и тихо и бездумно сидел в темноте, глядя в окно.

Друзья поселились в его спальне, он устроился в гостиной, которая при Дане была и гостиной и её спальней. Вечерами Гриша уезжал в ресторан, где играл в оркестре, а они с Софой ждали его возвращения. Приезжал он поздно, вечеряли за кухонным столом, слушали музыкальные новинки, беседовали, часто засиживались до утра.

Софа изъявила желание играть на гитаре, пожаловавшись, что Гриша не хочет с ней заниматься, смеётся, мол, ей слон на ухо наступил. Бесцельное убивание времени угнетало и он ухватился за её просьбу. Уже после пятого урока Софа брала аккорды, хотя и жаловалась на боль в подушечках пальцев. Они готовили сюрприз Грише, договорились ничего ему до времени не говорить. Софа усердно занималась, набила мозоли на пальцах, понемногу осваивала азы на примере простой мелодии «Дом восходящего солнца». В начале апреля, на сороковины, ездили на кладбище, поминали Дану дома вчетвером.

Несколько раз Сафрон заходил в храм, в котором отпевали Дану, поставить свечи за упокой душ родных людей, поскорбеть в тишине, пропитанной особыми успокаивающими запахами. В такие минуты ему думалось, что храм – это место, где происходит особая инициация человека, что это своего рода ЗАГС, в котором не истлевают бумаги о рождении и смерти человека, где при крещении человек обретает новую сущность, становясь членом сообщества миллионов разбросанных по всему миру людей, связанных присягой двухвекового единого мирового родства. И здесь же, когда приходит неминуемый срок, ему не ставят последнюю печать на бланке, а отмечают в новом списке, отправляя в жизнь вечную.

Поскольку, так случалось, что он всегда оказывался в пустом храме и подолгу, пока не догорали свечи, стоял у кануна, в третий его приход к нему подошёл старенький священник с редкой бородёнкой, озорным, из-за румянца на старческих щёчках, и молодыми живыми глазами. Они беседовали в дальнем углу храма у окна. Сафрон рассказывал, что переживает смерть последнего родственника, священник кивал, между делом тихо спросив, когда он причащался последний раз. Краснея, он признался, что ещё никогда не причащался. Когда же батюшка узнал его имя, сеть морщинок на лице разбежалась, он по-детски обрадовался, сказав, что Сафроном звали его деда.

Смотрел он на него ласково и внимательно, погладив по плечу, расставаясь, сказал: «Помолюсь за тебя, Сафрон. Не впадай, сынок, в отчаяние, если молитв не знаешь, молись просто: «Боже, буде мне милостив» и «Матерь Божья спаси нас». Всеслышаший услышит и укрепит. Приходи как-нибудь на службу, молодёжь совсем в храм не ходит, у свечной лавки висит график Богослужений». Перекрестив его, придержал за руку, остро глянул в глаза: «Глаза у тебя детские, хорошие». Сафрон вышел из храма, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу, пока шёл к машине улыбался.

Новости из Питера он получал в основном в сети. Агнесса молчала, раз в неделю звонила Клавдия Дмитриевна и Захар. Он рассказывал о накалившейся обстановке в семье, о том, что сестре и её хахалю он, как кость в горле, его адвокат, тот самый «подвизающийся» хлыщ Угодников из поезда, юлит и темнит, он ему не доверяет. Рассказал, что два раза был в салоне Агнессы, она его обнимала, спрашивала о нём, передавала приветы, несколько раз повторяла, чтобы он приезжал летом, если у него будет возможность. Выглядит она хорошо, но грустна и подавлена.

Клавдия Дмитриевна последний раз звонила на сороковины. Плакала, говорила, что они поминали Дану, что все за ним скучают, настойчиво повторяя, что ждёт его, скучает, пропишет, поможет с работой и жильём. Во время разговора с ней на глазах наворачивались слёзы, он зримо представлял себе её старческий облик.

Чаще всех писала Любаша или звонила по ватсапу. Она увлеклась гитарой, собиралась создать девичью группу, заразила подруг этой идеей. Но Надежда отмалчивалась, никаких новых историй на её странице давно не появлялось. Он спросил Любашу о странном молчании сестры. Она ответила строкой в своём стиле: «У нас в доме с Надюшей каждый день скандальёзо гроссо. А-ха-ха! (здесь она вставила смайлик с хмурой рожицей), приписав: «Ветер, ветер! Ты могуч, ты гоняешь стаи туч, ты волнуешь сине море, всюду веешь на просторе, не боишься никого, даже Бога самого». Намёк о ветрености Надежды был более чем прозрачен, но не досказан и он тактично не стал любопытствовать.

Люба умело обошла острый угол, не сообщая прямо о том, что Надя в очередной раз влюбилась. В этот раз в красивого молодого театрального актёра, не питерца, откуда-то из Сибири и стала по выражению бабушки, «выкидывать коленца». Поздно приходила домой, пропускала занятия в университете, грубила матери, отцу и даже бабушке, на что та ей однажды по-свойски заявила за ужином при всех домочадцах. «Ну, заиграл гормон! Правильный порядок раньше был, чтобы детки не закипали, родители их пораньше женили. Ты, дорогуша, ведёшь себя, как молодая кобылица, сорвавшаяся с привязи. Окстись, дура!».

Надежда рыдала, кричала, что бабушка не имеет права так с ней говорить, что она взрослая и самостоятельная, что бросится в Неву, если так с ней будут говорить. Люба весело расхохоталась: «Давай, давай, охладись, может остынешь». Надя бросилась на сестру, их разнимали, Надежду отпаивали валокордином, она рыдала. Головчин, присутствовавший при этом случае, не преминул «лягнуть» тёщу: «Насчёт кобылицы, Клавде́я Дмитриевна, вы выразились в своём обычном старосветском репертуаре из каменного века, в котором до сих пор живёте. Чувство такта, по всему, малознакомое вам понятие».

Естественно, сейчас же он получил от тёщи «старосветскую» же ответку, под усиленно сдерживаемые смешки девушек: «Ещё раз назовёшь меня Клавде́ей, конь сферический в вакууме, стану звать тебя лже Иоанном Домкратовичем. Только ржать можешь, врать, да зубы лошадиные скалить. Детьми нужно заниматься, бросил всё на Тамарочку, муж на передержке! Делового строишь из себя, мужа государственного, забыв о семье». Головчин, осклабясь, театрально развёл руками перед девушками, мол, видите с кем приходится дело иметь.

И это были ещё не все неприятности, о которых Сафрону не говорили ни Любаша, ни Клавдия Дмитриевна: возлюбленный Верочки всё же ушёл из семьи, она собиралась с ним жить в свободной квартире на площади Труда – разгорался нешуточный семейный раздор.

Чуть позже случился в семье ещё один громкий скандал, о котором Любаша Сафрону тоже не рассказала. Однажды за чаем, когда вся семья была дома, заговорили о нём. С подачи Любаши вспоминали его непосредственное поведение, мягкий характер, пылкий юношеский задор, открытость и прекрасное пение. Тут-то, затаивший обиду на тёщу зять, не утерпел и вставил в разговор свою ложку дёгтя. Подвигла, застрявшая в нём злоба на Сафрона, который перед отъездом в Баку, проигнорировал его просьбу и не зашёл к нему.

– Этот, Клавдия Дмитриевна, по-царски облагодетельствованный вами восточный любимец с наивно-чистыми глазками агнца, – посмотрел он на тёщу, ухмыляясь победно, – за которым вы все заскучали, без вашего милого общества совсем не скучал – наш пострел везде поспел. Видели бы вы, как резвился, шалун, в продвинутой тусовке! Дорогую гравюру дарил изменнице, эффектно падал перед ней на колени, руки заламывал, артист, горячо объясняясь в любви. Страшно вспомнить, Шекспировская мини трагедия! А женщина эта, вы только представьте себе! Без единого волоска на голове, лысая! Демоническая женщина с вульгарными вольностями! Парик сняла перед компанией, чтобы узнать, полюбит ли кто её такую. Драма в стиле Достоевского! Ловок, шельма, ловок, такой нигде не пропадёт…»

Клавдия Дмитриевна не дала ему договорить. С прилившей к лицу кровью, оттолкнувшись от пола, как на боевой колеснице, она покатилась к нему. Он испуганно вскочил, Тамара Мурадовна удержала мать, обняла, она дрожала, что-то пыталась сказать, но долго не могла этого сделать.

Девочки за столом оцепенели. Любаша выронила из рук чашку, Верочка смотрела на отца с ужасом, Надя, навострив ушки, с интересом наблюдала за развитием пикантной ситуации, а Тамара Мурадовна повернулась к мужу, разъярённо выкрикнув:

– В какой грязной конюшне у тебя хранятся такие гнусности?! При девочках говорить такое…

– Томочка, – пробормотал он, разведя руками, – я, собственно…

Но Клавдия Дмитриевна неожиданно успокоилась. Глядя на него, твёрдым тоном произнеся:

– Врёшь, зятёк, врёшь, как всегда, врёшь, угорь. Облагодетельствовала я мальчика из своих, не тебе считать мои средства, живу в своём собственном доме, денег у тебя никогда не брала и не просила. И если даже и нечто подобное произошло с Сафроном, что мне трудно представить, уверенна, всё было совсем не так, как гнусно ты присочинил. Он чистый мальчик! Да, эмоциональный и порывистый, чистосердечный и наивный, но и умный, умный, добрый, честный и жалостливый. И на колени может упасть, может! Кто-нибудь сейчас из нынешних мужчин на колени перед женщиной упадёт?! Врёшь, всё было не так, не так, присочинил ты всю эту гадость. Ты – подпольщик, от света прячешься, людей не любишь, а Сафрон может любить и жалеть людей, что тебе недоступно и непонятно. Надеюсь мы когда-нибудь с ним увидимся и он мне всё сам расскажет, уж ему-то я непременно поверю! Сейчас я его спрашивать не буду, нечего беспокоить глупостями, ему и так нелегко.

Тут она напряглась и уставилась на зятя глазами кобры, приготовившейся к броску:

–А ты-то, собственно, муж, как оказался на такого рода шабашах?

Головчин заёрзал, метнув быстрый взгляд на жену, изобразил серьёзную мину.

–Это был юбилей одной нашей влиятельной и важной клиентки. Я был приглашён, отказаться от приглашения было бы некорректно, пришлось отсиживать положенный срок.

Глаза Клавдии Дмитриевны озорно блеснули. Её так и подмывало вставить «старосветское»: «Ничего ни отсидел, зятёк?», но глянув на внучек, она сдержалась:

–А ты тоже что-то неординарное и дорогое дарил почётной клиентке? – сказала она, нажав на слово «клиентке».

– Ординарней не бывает, – вывернулся Головчин, – но это вас не касается, это связано с работой и на это деньги были выделены, от семьи ничего не отрывал.

Побледневшая Тамара Мурадовна была на срыве, глаза метали молнии. Мать притянула её к себе, успокаивающе поглаживая по спине, спросила зятя:

–А Мотя тоже там был?

Головчин напрягся. Момент в разговоре становился щекотливым и опасным. Соврать он не мог, быстро сообразив, что настырная тёща непременно Матвея допросит. Но и быстро прикинул, что у него есть ещё шанс предупредить его по телефону и заставить повторить рассказ в том виде, в котором он преподнёс его семейству. Он не сомневался, что своим авторитетом «нагнёт» Матвея, поэтому с равнодушной миной пожал плечами, недооценив решительности и быстрой реакции ненавистной ему «вечно молодой феи».

– Был. Пригласили и его, Мотя наша рабочая лошадка и непосредственно занимается беготнёй и делами клиентки.

Клавдия Дмитриевна открыла свой Nokia раскладушку, будто пистолет взвела.

– Мотя? Приезжай срочно ко мне. Да, да, прямо сейчас. Нет, я сказала – сейчас!

Выслушав его долгое бессвязное бормотанье, она подняла брови и непреклонным тоном повторила:

– Прямо сейчас, дружок, это срочно и важно, жду.

Головчин пропотел.

–Я пойду к себе, что же это такое? Суд? Мне не верят …это, знаете, – бормотал он, собираясь встать, – это какой-то…

– Какой-то позор, – закончила за него Тамара Мурадовна усмехаясь, и не дала ему уйти. —Тебе лучше остаться здесь. Я тебя не прощу, если ты сейчас сбежишь.

Ему осталось только обиженно крякнуть, а Тамара Мурадовна повернулась к дочерям.

–Девочки, идите, пожалуйста, к себе, вы довольно уже наслушались здесь всякого бреда и дряни.

Девушки покорно встали, оглядываясь, ушли. Матвей приехал через полчаса. Глянул на Тамару Мурадовну, на Головчина, смутился до красных ушей и опустил голову. Клавдия Дмитриевна пригласила его в свою спальню и прикрыла дверь. Выехала она минут через двадцать. У Матвея было лицо человека, вышедшего из парилки, которому плохо. Виновато глянув на шефа, он торопливо заспешил к лестнице даже не попрощавшись.

– Ну, что, настоящий полковник, – сказала Клавдия Дмитриевна спокойно, – давит грудь подоконник? Плохо ты муштруешь подчинённых. Мотя мне рассказал, как дело было, не все остатки совести ты вытравил из своих сотрудников, враль. Тамарочка, зайди ко мне, лапонька.

Тамара Мурадовна с ненавистью бросив мужу: «Швондер!», ушла к матери, а он в ярости спустился в свою комнату. Хотел позвонить Матвею и наорать, но швырнул телефон на диван, достал из секретера бутылку коньяка. Шепча: «Старая сука, Салтычиха! Мотя! Кисель, размазня! Пинками, пинками в три шеи прогоню! Уволю чмо сыкливое!», он сделал несколько жадных глотков. Тамара Мурадовна в эту ночь спала на диване в гостиной, он правильно оценил ситуацию и не решился «будить лихо».

Хорошие отношения с тёщей разладились у Головчина довольно скоро после женитьбы. Когда Тамара Мурадовна была беременна первенцем Верочкой, он повёл себя неосмотрительно вольно: завёл тайные шашни с молодой актрисой, приходил домой поздно, выпивший, «выезжал» в странные краткосрочные командировки. Мудрая сова тёща не могла не заметить сияющий лик зятя, рассудив по-житейски просто: «Если у мужа через год женитьбы, при беременной жене засияли глаза, значит прячет грешки», она высказала ему в глаза свои претензии.