Text Copyright © 2024 Yuk Hui

© Ад Маргинем Пресс, 2026

Hide books (Хидэ) – проект издательства Ad Marginem (Москва)

* * *

Technodiversity

Essays

Yuk Hui

Фрагментация будущего

Эссе

Юк Хуэй

О несчастном сознании неореакционеров

1. Закат Западного мира… Опять?

В 2004 году в своем выступлении на конференции «Политика и апокалипсис», посвященной французскому теоретику и антропологу Рене Жирару, Питер Тиль заявил, что теракты 11 сентября ознаменовали крах наследия эпохи Просвещения. Запад нуждался в новой политической теории, чтобы спастись от нового мирового порядка, открытого «глобальному терроризму», который «действует за пределами всех норм либерального Запада»^[1]. Заранее предполагая, что Запад воплощает в себе доктрины и ценности демократии и равенства, Тиль поспешил заявить, что именно они и сделали Запад уязвимым.

Подобные утверждения об устаревании идей Просвещения характеризуют основную линию неореакции, ключевыми представителями которой являются Менциус Молдбаг (псевдоним Кёртиса Ярвина, ученого-информатика и стартап-предпринимателя из Кремниевой долины) и британский философ Ник Ланд. Если Тиль – король, то они – его рыцари, стоящие на страже определенных сообществ, образовавшихся вокруг сайтов Reddit и 4Chan. И нельзя сказать, что ничего больше этих троих друг с другом не связывает. В течение последнего десятилетия блог Молдбага «Безоговорочные оговорки» (Unqualified Reservations) был источником вдохновения для трудов Ланда, а его стартап-компания Tlon финансируется Тилем – известным венчурным капиталистом, основателем PayPal и Palantir, членом переходной команды Дональда Трампа. Urbit, основной продукт компании Tlon, предлагает новый протокол связи: в отличие от преобладающей в современных сетях централизованной клиент-серверной структуры, он позволяет осуществить децентрализацию, основанную на частных облачных вычислениях – так называемую постсингулярную операционную систему. Кажется, задачу неореакции можно кратко обобщить вопросом, поднятым Тилем в конце его статьи:

Современный Запад потерял веру в себя. В эпоху Просвещения и пост-Просвещения эта утрата веры высвободила огромные коммерческие и творческие силы. В то же время она сделала Запад уязвимым. Можно ли укрепить позиции современного Запада, не разрушив его полностью, не выплеснув ребенка из ванны вместе с водой?^[2]

Полагаю, вопрос Тиля прекрасно иллюстрирует состояние сознания, которое Гегель называл «несчастным сознанием»: понимание этой концепции полезно для понимания неореакции^[3]. История по Гегелю – это длинная цепочка неотвратимых движений Духа на пути к абсолютному самосознанию, и на этом пути есть множество остановок, например, от иудаизма к христианству и так далее. «Несчастное сознание» – это трагический момент, когда сознание осознаёт противоречие в самом сердце своей прежде безмятежной и в чем-то комической природы. То, что самосознание считало завершенным и целостным, оказывается расколотым и незаконченным. Оно распознаёт другого в себе как противоречие, не понимая в то же время, как это преодолеть. Гегель пишет:

Это несчастное сознание составляет противовес и довершение внутренне (in sich) совершенно счастливого, комического сознания. <…> Несчастное сознание, напротив того, есть трагическая судьба достоверности себя самого, долженствующей быть в себе и для себя. Оно есть сознание потери всей существенности в этой достоверности себя и потери именно этого знания о себе <…> Оно есть скорбь, которая выражается в жестоких словах, что бог умер^[4].

Обращение Гегеля к аффективному языку скорби неслучайно, ведь над несчастным сознанием, как ясно из названия, господствуют чувства, от которых оно не может сбежать. В иудаизме, утверждает Гегель, развивается дуализм крайностей, при котором сущность находится за пределами существования, а Бог – вне человека, и человек таким образом оказывается заперт в несущественном. В христианстве единство между непреложным и конкретным раскрывается через фигуру Христа как воплощенного Бога, однако такое единство остается чувством без мысли^[5]. Несчастное сознание ощущает, но не понимает участие всеобщего в частном, оставляя противоречивую двойственность непреодолимой, поскольку это всего лишь чувство, а не понятие. Жан Ипполит объясняет:

Объект несчастного сознания <…> является единством непреложного и конкретного. Но несчастное сознание не обращается к своей сущности посредством мысли, у него есть лишь чувство этого единства, но еще не понятие. По этой причине его сущность остается ему чуждой <…> Чувство божественного, которым обладает это сознание, – есть чувство расколотое, именно потому что оно остается лишь чувством^[6].

Для неореакционеров Просвещение в целом и демократия в частности предстают как отчужденный от себя Другой. Это одновременно и лекарство, и яд, точнее pharmakon в греческом смысле. Однако осознание противоречия остается лишь чувством, и попытки избежать этого чувства открывают патологический путь к более глубокой меланхолии или иллюзорной бездне Schwärmerei^[7] спекулятивного мышления.

Описывая это противоречивое «я» и представляя события 11 сентября как убедительное предупреждение о нем, Тиль ссылается на «Закат Европы» Освальда Шпенглера. В книге «Годы решений» Шпенглер сам связывал это беспокойное чувство с «прусским духом», в котором он видел «спасение белой расы»:

Кельтско-германская раса обладает самой сильной волей. Но это «я хочу!» <…> будит сознание полнейшего одиночества Я в бесконечном пространстве. Воля и одиночество в своих конечных причинах являются там одним и тем же. <…> Если в мире и есть индивидуализм, так это упрямство против всего мира, понимание своей несгибаемой воли, радость от последних решений и любовь к судьбе <…>. Прусский стиль – это самоунижение по собственной воле^[8].

Конечно, в восприятии неореакционерами предполагаемого упадка Запада легко увидеть повторение знакомых исторических моментов: в частности, нападки на радикальное Просвещение в конце XVIII века и появление в Германии между двумя мировыми войнами реакционного модернизма, который поженил романтизм с техникой и в итоге слился с национал-социализмом. Такие повторения важно иметь в виду, чтобы понять тактику и риторику, используемые неореакционерами – неважно, осознают они эти исторические параллели или нет, – хотя бы для того чтобы понять, что, по их мнению, представляет собой закат Запада сегодня и почему Просвещение видится им источником такого несчастья^[9]. Если неореакционеры отвергают Просвещение, то это отвержение странного и специфичного рода.