Сколько б монстров ни было на земле,

но страшнее нет, чем ты сам, чудовищ.

Про злодея

Я возьму твои истории, все в них перепишу,

разнесу по кирпичу, до мелкой щепы разрушу,

и, когда ты все же явишься покарать

за такое самодурство, даже не стану слушать.

У тебя все было, я тебя всем дарил!

Только не вписал меня ты в сюжет историй.

Но когда все будет стерто в них мною в пыль,

ты признаешь, что герой мой чего-то стоит?

Излепив из меня что-то, что мне претит,

дал мне шкуру зверя, дал мне приказ быть зверем.

Почему, когда явился я за тобой,

ты в сюжетный поворот этот не поверил?

Ты сам создал то, чем я ненавижу быть,

но, раз зубы дал, дай горло мне, чтоб вцепиться.

Написав себе чудовище из меня,

зря поверил, что мне сладостно на цепи.

Я разрушу все. Цунами, сход снежный, сель —

назови как хочешь, внутренне холодея:

тот герой, кем ты не дал мне возможность стать,

пишет новую историю. Про злодея.

Если есть злодей

Если есть злодей, значит есть причина —

кто-то ж влил в ребенка когда-то яд,

но об этом мало упоминают,

даже больше: вовсе не говорят.

Монстр для всех кажется очевидным,

словно Франкенштейн себя сваял сам…

Когда засыпает Аврора в башне,

ведьма ее гладит по волосам.

Мачеха скучает по Белоснежке:

пусть и не родная, но все же дочь.

Создает Урсула другое зелье,

но не успевает уже помочь,

только смотрит, как свой покой русалка

обретает, пеною обратясь.

Между взрослым Лордом и тем мальчишкой

из приюта тоже прямая связь.

Как же нам легко в этом лицемерить,

как же просто вовсе не замечать.

Говорить, что с самого их рожденья

на судьбе плохая лежит печать,

слепо игнорировать, что злодеи —

люди, чьи мечты были сожжены.

Что они когда-то могли быть нами.

Что однажды ими быть можем мы.

Взгляд

Правда открывается не случайно,

просто ты слепым был до сей поры.

Если говорится о равноправии,

значит быть кому-то всегда вторым.

Примеряй колпак шутовской, да с радостью,

грей собой у трона пол ледяной,

благодарен будь за подарок Господу,

что тебя от власти отсек стеной.

Долго ли сидится царям да правится?

Золото тяжелое в волосах

не спасет от яда, ножа, предательства.

Загляни в глаза его, видишь страх,

что засел внутри него и ест заживо?

И никто отныне ему не брат.

Ты меня не слышишь, глядишь на золото,

и я знаю лучше всех этот взгляд.

В этой сказке

В этой сказке, хороший мой, ходят едва дыша,

в этой сказке боятся тени своей же люди,

и героев здесь добрых, милый мой, нет, не будет.

Что читали тебе, укутанный в пух перин,

весь изнеженный лаской принц, что печаль не ведал?

В этой сказке проснуться целым уже победа.

Он клянется чуть свет мне деру отсюда дать.

Говорю: спи спокойно, я буду стеречь сон княжий.

Жду, пока меч отложит, на землю усталый ляжет,

и кидаюсь, как волк, и глотку зубами рву.

Говорила ж, не верь любому, кто метра ближе!

А он плачет и жемчуг слез на ресницы нижет.

Я смотрю на него и думаю: «Вот дурак!»

Был же камень, где было выбито пешим мимо:

«Не ходи туда, молодец». Все, кто пошел, всяк сгинул.

Так чего мне жалеть удалого храбреца,

кто совет не послушал и деве поверил красной?

И не первый же, Боже, раз. Ведь не первый раз же!

Тут таких караван проходил, да все полегли.

Кости ветер степной сточил, и не вспомнить имя.

В этой сказке, соколик, хорошим не быть живыми.

Откуп

А потом он сдается нежности,

называет ее своей

и приводит на ложе брачное,

где сжигает в другом огне.

Что до косточек тонких, беленьких

всех, кто отдан ему был до,

они страшным напоминанием

устилают пещеры дно.

Но окупится, ох, окупится

каждый крик, и слеза, и стон:

та, что сердце взяла драконие,

обратит прежний дом костром,

всех и каждого в нем ждет страшное,

и едва ль будет быстрой месть.

Сколько девушек было отдано

зверю страшному, и не счесть,

и лишь чудом одна хозяйкою

вдруг случилась его душе,

стала трепетною возлюбленной

человеческая мишень —

ритуала часть, жест покорности,

просто цель для его огня.

Она ластится теплой кошкою,

не страшится его обнять,

и дракон верным псом на привязи

восседает у белых ног.

Жатва жертву найдет кровавую

среди тех, кто ее обрек, —

так дракон обратится карою,

всяк предавший пятном золы.

Ночь, горящая в жарком пламени,

ярче станет любой зари.

Вы же поняли это загодя,

чуя в ней этот злой задор,

когда к зверю невеста первая

протянула свою ладонь,

не боясь ни огня, ни пасти, ни

гнева острых его клыков.

Сами видели, как чудовище

к ней всему вопреки влекло.

Так чего теперь горько плакаться,

что нарушился ваш обряд?

В темной ночи глаза драконии,

словно угли в костре, горят,

и стоит в серебре и золоте

дева возле его плеча.

Та, что прежде была лишь откупом,

теперь здесь его назначать.