Вместо эпиграфа (и заодно пролога)

Предупреждение: Все события, рассказанные в данной повести, являются досужим вымыслом, любые совпадения персонажей с реальными людьми случайны. Автор не несет ответственности за реакцию читателей, а также решительно осуждает употребление табака, алкоголя и внебрачные половые связи.

Вместо эпиграфа (и заодно пролога)

Зигмунд Фрейд, "Об особом типе выбора объекта у мужчины"

…Один… мужской тип выбора объекта (…) отличается рядом таких "условий любви", сочетание которых непонятно, даже странно…

…Первое из этих "условий любви" можно было бы назвать специфическим… Его можно назвать условием "пострадавшего третьего".

Второе условие состоит в том, что чистая, вне всяких подозрений женщина никогда не является достаточно привлекательной, чтобы стать объектом любви, привлекает же в половом отношении только женщина, внушающая подозрения.

(…)

…Более всего поражает наблюдателя проявляющаяся у любовников такого типа тенденция спасать возлюбленную. Мужчина убежден, что возлюбленная нуждается в нем…

…Он ее спасает тем, что не оставляет ее.

"Я и ОНО", книга 2, Фрейд, труды разных лет (перевод М. Вульфа)

…Анна изящно повела плечами.

– Ох, не смотри на меня так, Серж! Если б мы периодически не брали тайм-аутов, как долго продолжался бы наш роман?

"Капкан для лисицы"

Глава 1.

1. Где героиня разочарована, а герой этого не замечает.

"Опять, – подумала Лера с тоской, – Снова… и как всегда".

– Черт, мать скоро должна прийти! – в глазах Игоря была паника, которую Лера наблюдала далеко не впервые.

Она взяла свою, брошенную на кресло, одежду и направилась в ванную.

Облачившись в шмотки с быстротой и ловкостью поднятого по тревоге солдата, подошла к зеркалу. Подновила макияж, причесала длинные, до середины спины, темные волосы. Не "модель", но и далеко не дурнушка – карие глаза (при определенном освещении приобретающие "медовый" оттенок), чуть вздернутый носик… рот, может, и великоват, но выразительный.

И с фигурой порядок, классические девяносто-шестьдесят-девяносто, и рост – для девушки – неплохой…

Однако, все еще незамужем, а возраст-то подпирает, двадцать пять не за горами…

Но попадаются почему-то сплошь неудачники, либо маменькины сынки, вроде того, что сейчас лихорадочно уничтожал в спальне "следы преступления" – застилал кровать, убирал со столика кофейные чашки и рюмки для ликера.

Повернул к ней раскрасневшееся лицо.

– Слушай, я тебя проводить не смогу…

Лера пожала плечами с деланно-равнодушным видом. Что этот барчук о себе возомнил, в самом деле? Только оттого, что достаток в их семье – благодаря папе-чиновнику, – выше достатка в семье Валерии (чей отец пустился в бега еще десять лет назад) считает, что ему простительно любое хамство?

Ладно, был бы еще неотразим, а то ведь заурядность… самая настоящая заурядность. Заурядная внешность, заурядный интеллект… амбиций разве что сверх меры.

– Ну, созвонимся?

"Держи карман шире", со злостью подумала Лера, однако заставила себя улыбнуться, даже чмокнула бойфренда в щеку на прощание и вышла за дверь.

На улице, как обычно, моросил дождь. Она раскрыла зонт (фиолетовый "гриб-поганку") над головой, достала мобильник и набрала номер лучшей подруги, дабы нагрянуть к ней в гости и вволю поплакаться в жилетку.

Или просто вволю поболтать.

* * *

2. Где другая героиня проявляет стервозность, заставляя главного героя страдать.

– Мерзавец ты, Ручьёв, – безапелляционно заявила Анна, поднимаясь с постели и глядя на часы, – Обязан был меня разбудить еще час назад, провокатор…

Высокий мужчина в светлой рубашке и темный брюках, стоящий у большого арочного окна, обернулся. По его лицу скользнула улыбка, смягчившая несколько резкие черты.

– Кощунство будить возлюбленную, когда она так сладко спит.

– Пошел к черту, казанова, – проворчала Анна, отбрасывая со лба густые вьющиеся волосы (ей шла короткая стрижка). Голос у нее был низковатый и, несмотря на прорезающуюся в нем легкую хрипотцу, чрезвычайно приятный. Умный голос.

– Как самочувствие? – мягко поинтересовался Ручьёв.

Анна скорчила забавную гримаску.

– А то не догадываешься?

– Ясно, – усмехнулся он, – Химией будешь травиться или клин клином?

Ее даже слегка передернуло.

– У тебя, конечно, отличное бренди, но теперь я не смогу на него смотреть минимум полгода…

– Тогда "Алка-Зельцер", – заключил Ручьёв и направился в ванную комнату, где находилась аптечка, а в ней – препараты на все случаи жизни.

Хоть сам он отнюдь не являлся "любителем химии". Он был просто предусмотрительным человеком.

Отпив из стакана, где Ручьёв растворил пару шипучих таблеток, Анна на пару секунд прикрыла глаза и глубоко вздохнула.

После чего слегка улыбнулась и обвела комнату немного затуманенным взглядом.

– Хорошо тут у тебя – светло, просторно, уютно… Либо у тебя отменный вкус, либо у твоего дизайнера…

– Не нанимал я дизайнера, ты же знаешь, – сказал Ручьёв, – Твои советы плюс толика собственной фантазии, результат перед тобой, – и добавил (с усмешкой на губах, но без усмешки во взгляде), – Нравится? Одно слово – и все это в твоем распоряжении.

Анна чуть поморщилась.

– Сколько можно, Серж…

– Ясно, – он опять отвернулся, перестав созерцать изысканную обстановку своей спальни и изысканную женщину в наброшенной на голые плечи рубашке (его рубашке), а глядя просто на дождь за окном.

Анна отставила стакан в сторону, встала и бесшумно ступая босыми ногами по мягкому, ворсистому ковру, приблизилась к любовнику и положила ладонь ему на плечо.

Ручьёв не обернулся, но накрыл ее руку своей.

– Обожаю вас, сэр Ланселот… особенно когда вы так мило дуетесь.

Вновь отойдя к кровати, Анна присела на нее и взяла со столика пачку Vogue и зажигалку.

– Но стань ты моим мужем, я уже через неделю сбежала бы, – добавила она уже совершенном другим – не мурлыкающим, а насмешливым – тоном.

– Отлично, – сказал Ручьёв мрачно, – Настолько я, выходит, плох?

– Отнюдь. Ты слишком хорош, вот в чем беда. Ты умен, самодостаточен, отменно воспитан, женщины тебя обожают…

– За одним исключением. Та, кого люблю я, обожает… вытирать о меня ноги. Не так? – когда он посмотрел на Анну, в его светло-серых глазах не было злости – лишь печальная констатация факта.

Она молча забрала с кресла свое платье и направилась в ванную. Секунду Ручьёв оставался недвижим, затем в глазах его нечто сверкнуло – этакая сумасшедшинка, – и он бросился за Анной следом, успел схватить за плечи до того, как она захлопнула за собой дверь ванной комнаты.

– Чушь это все, отговорки… Реально ты просто меня не любишь, скажи наконец прямо!

Она обернулась, глядя на Ручьёва с явным сожалением.

– В том-то и беда, что люблю. Тебе мало доказательств? Сколько их я еще должна предоставить?

– Просто останься со мной. Останься не на час-другой, и даже не на ночь… Останься по-настоящему. Других доказательств не нужно.

Анна усмехнулась.

– Если я останусь с тобой, наш "мини-рай" превратится в ад быстрее, чем мы успеем друг другу надоесть.

– Черт! – выкрикнул Ручьёв всердцах, – Я, по-твоему, превращу в ад жизнь женщины, которую единственно люблю? Кто я, по-твоему? Садист? Дегенерат? Псих?

– Зануда всего лишь, – мягко сказала Анна.

– Ты права, – он моментально сник. Отошел к дивану, тоже закурил. Сказал, не глядя на нее, – Ты права, я тебя ненавижу. Я бы тебя убил… если б был способен убить.

…и если б не любил, – добавил он еле слышно, затягиваясь сигаретой часто и нервно.

Казалось, Анна колеблется… впрочем, колебания длились недолго.

– Ручьёв…

Шаг навстречу, прикосновение, взгляд.

Спичка, поднесенная к бенгальскому огню.

Вспышка.

...................

– Ты чудовище, Ручьёв, – печально изрекла Анна, – Ты дождешься, что старый иезуит явится сюда лично, со сворой секьюрити.

Под "старым иезуитом" она подразумевала супруга, которому оставался год до пятидесяти и который был старше нее на два десятка лет.

– Плевать, пусть является, – легкомысленно отозвался Ручьёв, – Разве он увидит тут что-то новое и интересное?

Анна, было, сердито сдвинула брови, но потом рассмеялась.

– Ладно, циник. Скажи "спасибо", что я сейчас, в преддверии отъезда, добрая…

Ручьёв, напротив, помрачнел.

– Но насчет года ты говорила, надеюсь, не всерьез?

Анна вскинула брови.

– А что плохого в том, чтобы отдохнуть друг от друга? Психологи утверждают, что очень полезно время от времени вносить в отношения некоторое разнообразие…

– Да, – Ручьёв вновь отошел к окну, – Вот ты и внесла… правда? Со щенками ведь забавно играть – виляют хвостами, лижут руки, если и куснут – то совсем небольно… да и мордочки симпатичные. Особенно "бархатные" глаза хороши, верно?

Анна слегка побледнела, окатила его абсолютно ледяным взглядом и молча направилась в сторону ванной.

На сей раз удерживать ее Ручьёв не стал.

Но когда она снова появилась в комнате – полностью одетая, причесанная и слегка подкрашенная (много краски ей и не требовалось), он подал ей стакан ее любимого томатного сока с добавленной в него щепоткой специй.

– Я же говорила – идеален, – вздохнула Анна, – Просто-таки рыцарь из романа, – и, взглянув на часы, добавила, – Ну, мне пора.

Сказано было настолько просто и обыденно, что Ручьёв понял – уговоры, мольбы, увещевания бесполезны абсолютно.

– Хорошо, – ответил он, – Но позволь мне сесть за руль, – и добавил чуть усмешливо, – Я-то не пил.

– Абстинент! – фыркнула Анна, но фыркнула беззлобно.

* * *

Некоторое время они ехали молча, затем Анна (на сей раз она не захотела садиться рядом с любовником, а устроилась на заднем сиденьи) нарушила паузу.

– Давай спорить, ты быстро утешишься, Ручьёв…

Ручьёв, находящийся за рулем "Пежо", промычал нечто невразумительное. Это нечто могло означать, как "да", так и "нет", а также – "все порой мелят чушь, но красавицам такие вещи легко прощаются".

– Нет, ты послушай, – ее голос звучал по обыкновению мягко и иронично, -Какое-то время ты будешь тосковать… или внушишь себе, что тоскуешь… (Ручьёв хмыкнул) Но затем спросишь себя – какого черта? Ты ж не молодой Вертер, чтобы непрерывно страдать (Ручьёв издал короткий смешок). Ты скажешь себе – эта стерва наверняка обо мне уже и не думает, а крутит шашни с каким-нибудь французиком или шведом…

Ручьёв затормозил, остановился у обочины шоссе, по обеим сторонам которого находилась стена смешанного леса (они не выехали за пределы лесопарковой зоны) и повернулся к Анне лицом.

– Со шведом?

Она чуть поморщилась (при этом в глазах мелькнула усмешка).

– Ну вот. Я считала, что говорю с прототипом Бонда, а не Отелло…

Ручьёв отвернулся и, опустив стекло в дверце, закурил свой неизменный "Данхилл".

– Ладно, любимая, продолжай. Отелло, Бонд или Дон Кихот – неважно. Я к твоим издевательствам давно привык.

– Отлично,– с прохладцей сказала Анна, – Итак, спустя время тебе надоест себя жалеть, ты вдруг обнаружишь, что кругом полно женщин, причем весьма привлекательных, только и мечтающих о том, чтобы на них обратил внимание подобный тебе…

– Самец, – саркастически вставил Ручьёв.

Анна чуть покраснела.

– Тот, кто придерживается подобных вульгарных взглядов на противоположный пол, упускает из виду, что и сам относится… к высокоорганизованным приматам.

Ручьёв слегка кашлянул – не иначе желая скрыть смешок.

– Прости. Постараюсь не быть вульгарным. Продолжай. Ты ведь хотела заняться перечислением моих достоинств?

– У тебя их слишком много, – скучающим тоном сказала Анна, – Времени не хватит перечислять. Ты светский человек, хорошо образованный, очень неглупый, прекрасно обеспеченный…

– Прекрасно? – с сомнением переспросил Ручьёв.

– Если не сравнивать с нефтяными магнатами. Но, к слову, Зарецкий не так давно упоминал о некоем кругленьком капитальце, якобы укрытым тобой от налоговых органов…

Ручьёв выбросил сигарету в окно, предварительно затушив ее двумя пальцами.

– По части сокрытия доходов я, красавица, первоклассник, можно сказать… на фоне некоторых. Но суть не в том. Одно ты упустила из виду – не так и широк круг претенденток, ибо продажные девки исключаются, я их на дух не выношу.

Анна удивленно вскинула брови.

– Свежо предание… хотя припоминаю, как-то ты обмолвился… это восходит к твоим юным годам, кажется? Когда ты был красивым неискушенным мальчиком…

– Даже более неискушенным, чем твой щенок. Если не более красивым.

Анна снова чуточку покраснела.

– Тебе доставляет удовольствие меня провоцировать, Ручьёв?

– А я мстительный, – сказал Ручьёв, снова закуривая, – Я вообще сволочь…

Она вздохнула и перевела на него снисходительный взгляд.

– Так мне продолжать? Или…

– Продолжай. Даже интересно, что ты мне напророчишь.

– Да? – с прохладцей переспросила она, – Ну, хорошо. Твоей новой пассией будет не продажная девка.

– Излишне "правильных" зануд я тоже не люблю, – заметил Ручьёв.

Анна протяжно вздохнула.

– На тебя, похоже, не угодишь… Ладно, это будет девица юная…

– Не слишком, – перебил Ручьёв, – Педофилией я не страдаю, посему изволь уж напророчить мне девицу не моложе двадцати.

– Но не старше двадцати пяти? – Анна усмехнулась, – Будь по твоему. Конечно, темноволосая, с карими глазами…

– Даже так? – усмехнулся Ручьёв, – Отчего же ты исключешь блондинок?

–Не знаю. Принято считать, что все они дуры… Вдобавок, ты же светловолосый, следовательно, по закону контрастов тебе должны нравиться…

– Темные синеглазые шатенки. Сколь красивые, столь и стервозные. А насчет блондинок… я встречал круглых дур и среди брюнеток.

– Тебе никто не говорил, что ты шовинист, Ручьёв? – ласково поинтересовалась Анна, – Что мужской шовинизм присущ тебе – образованному и светскому, – не меньше, чем какому-нибудь слесаришке, регулярно валтузящему супругу и утверждающему, что все бабы … (последнее слово она произнесла на английском – "bitch").

– Я не шовинист, – возразил Ручьёв, – Но и круглую дуру в качестве подруги иметь не желаю.

– Ладно, -снисходительно согласилась Анна, – Будет присутствовать интеллект… и даже некоторая эрудиция.

– То есть, Гоголя с Гегелем моя будущая пассия не спутает?

– И даже Маркеса с Марксом.

– А экспрессионистов от импрессионистов отличит? А Доминго от Паваротти?

Анна слегка поморщилась.

– Тебе это надо?

– Ясно, – усмехнулся Ручьёв, – Не любишь конкуренции.

– И экспрессионистов не люблю, – проворчала Анна, – И при всем уважении к Доминго гением считаю все же Лучано… Согласись, это на грани мистики – никаким мастерством не объяснить его завораживающее пение… правда?