Словила гиперфикс на альбоме «Aégis»1998 года норвежской готической рок-группы «Theatre of Tragedy». Восемь песен, написанных на ранненовоанглийском, о судьбах мифических и исторических женщин античности. Среди прекрасного есть композиция «Лорелей» о речной Деве из Рейна, созданной Клеменсом Брентано во вставной песне в романе «Годви».
И, как часто случается, в руки попал текст, где образ Лорелеи становится центральным символическим узлом. Роман французского поэта и прозаика, хроникера символистского движения, редактора ведущих символистских изданий Гюстава Кана о любви богемского графа и звезды бродячего цирка.
С первых страниц роман утверждает принцип, сформулированный самим писателем: поэт существует не только в стихах, он «проявляется во всём, в романе с той же силой, что и в художественной критике». Что и превращает текст в пространство тотальной поэтичности, где границы жанров растворяются.
Центральный конфликт разворачивается вокруг фигуры поэта-одиночки, замкнутого в старинном замке, и мира яркого цирка. Поэт здесь — фигура пограничная, живущая между вдохновением и болезнью. Это перекликается с символистским ощущением недостижимости идеала. Реальность постоянно ускользает, оставляя лишь отблески и намёки.
Лорелея у Кана уже не просто фольклорная сирена, губящая мореплавателей, «творение богов, бессмертная нимфа, живущая на речном утесе среди разноцветной бурлящей пены речных порогов», а универсальный образ силы искусства, соблазна и разрушения, воплощённого в женской фигуре.
«Глаза сияют полуденной небесной синевой, на щеках играет розовый румянец, длинные волнистые волосы, чей блеск может соперничать с солнцем и пламенем, отливают медью и золотом».
Она одновременно и фея, и цирковая звезда, и метафизическая принцесса света — «Солнечная Принцесса», в которой соединяются экстаз видения и театральность представления.
Через неё цирк перестаёт быть лишь пространством развлечения и превращается в модель мира, метафору структуры бытия. Круг как форма судьбы, повторения и невозможности выхода. Всё возвращается, всё замыкается, всё подчинено ритму представления.
Кан создал удивительный текст, в котором сталкиваются разные эстетические эпохи: романтизм, символизм, зарождающийся модернизм. Цирк, античный миф, средневековая поэзия труверов, немецкая легенда — всё это сосуществует как единый организм.
И, конечно, здесь огромный простор для рефлексии о жизни и одиночестве. В сияющем круге цирка возникает вопрос: возможно ли ещё различить жизнь или же человек навсегда стал частью бесконечного представления, освещённого солнцем?
«Я не умею, как ты, жить полной жизнью, жить чтобы жить».
