Пролог

Понедельник, 14-ое февраля.

Ты идёшь по улице, яркое солнце светит прямо в лицо.

Душно. Солнечный свет залил все вокруг собою, сейчас на руки, ноги, шею, голову – все, на все вокруг давит раскалённая медь. До 1000 градусов раскаленный метал.

Ты делаешь шаг. Колени болят, в левом колене что-то стреляет.

Сводит ноги.

В кармане нащупываешь документ. Без синей картонки здесь никуда.

Белую кофту решаешь снять потом, в здании.

Опа!

Ой, а теперь ты наступаешь на что-то и чуть не падаешь. Прям отшарахиваешься. На мозги похоже.

Вот, даже брызнуло что-то.

А, это апельсин. Большой, ярко-оранжевый, сочный апельсин.

Уже раздавленный. И очень похожий на мозги. Только оранжевые.

Ты хмуришься и шагаешь дальше. Вперёд. Но ты запомнил этот апельсин. Очень сильно. Ой, как запомнил…

***

Воскресенье, 13-ое февраля.

Утро. Ты идёшь навстречу тому, к чему должен идти.

Навстречу городу, чья жизнь разрушена, детям, которые потеряли своих родителей. Ты идёшь навстречу смерти.

Но ты веришь, что можешь принести жизнь.

Ночь в чужом месте прошла мучительно долго. Терпение было совсем на исходе. Теперь его совсем нет.

Усталость.

Однако, конечно, в этих местах тебе невозможно связать руки или ноги, как и невозможно найти себе "чужой уголок": все родное. Как и невозможно разрушать семьи…

С другой стороны, руки и не ноги не сковывают тебе, родным здесь все считаешь ты, а людей убиваешь не ты. Но ведь это ты ночью "спишь", теряешься в каких-то сомнениях, ждёшь чего-то, а не идешь сам.

Хотя, куда ты вообще пойдешь, и что ты вообще решишь?

Смотришь на тусклые звёзды тусклыми глазами. Они потеряли яркость, как и звезды.

О, да, конечно же, здесь нет никаких апельсинов.

Глава 1.

Однажды, ты проснёшься. Встанешь, пойдешь в ванную и умоешься, позавтракаешь с семьёй, и вы все вместе поедете, кто в школу, кто на работу. И всё будет хорошо.

Но ты не Он.

***

Красный кирпич. Алый закат на западе. Кровь.

Виктория Александровна крепко держала за руку, а вокруг взрывался порох. Но дышалось легко: на лице был белый платок. А Виктория Александровна закрывала нос серым рукавом.

Это был апрель. А только день назад все радостно радовались, мол, тепло, наконец…

Но тепло здесь могло быть только от пушки сотруднику, который её держал, ну, а человеку, на которого она направлена, прямо-таки жарко…

Со всех сторон, из-под всех обломков, из-за каждой стены, через тела людей в толпу сочился звук, сочились голоса. Голос.

Твёрдый бас говорил, о чём-то говорил…

«Всё в порядке, вы проснулись, вы идёте, всё под контролем. Мы всё контролируем, ни одной смерти…»

В порядке, в порядке, в порядке…

Люди шли дальше. Толпа двигалась, толпа следовала, толпа была ведома Царём. Это люди Царя в Этом городе, в Этой стране. И они этого Царя любят, они Эту страну любят.

Но, вот, «всё в порядке», «всё в порядке», «всё в порядке». Твёрдый бас об этом говорил, и толпа этому верила, но почему тогда собралась толпа в облаке дыма и пороха?

Он смотрел под ноги и просто шёл в сторону Ината Гинина. Он старался идти бесшумно, старался наступать на мелкие обломки, бетонную крошку, ну, и на остатки дорожных ям так, чтобы шаг не издавал ни звука, чтобы не оставалось никакого следа… Он смотрел под ноги и старательно следил за тем, чтобы движение было бесшумно.

Арм поднял взгляд вверх прямо на Вику. А Вика направляла свой взгляд то в сторону Царя, то в небо… Её яркие голубые глаза блестели. Лицо серое, слёзы, наверное, горькие.

Она внимала.

Горькая… ложь, правда? Что там говорил мужской голос, за каким там батюшкой они шли?..

Её серое платье было немножко красным, измазанным свеклой из огорода, землей из огорода и кровью какой-то…

Плохо. Вике плохо, Вике горько.

Мальчик аккуратно отпустил её руку, снял свой платок и разорвал напополам.

Он красный, ой… Ладонь немного разорвана…

Один кусочек ткани намотал на кулак.

Арм опять взял Вику за руку и стал медленно-медленно отводить в сторону, тянуть левее, в менее людную часть дороги.

– Виктория Александровна, держите, – он размотал платок и протянул женщине. Они шли прямо у какой-то разваленной стеночки, прямо из-за которой обычно стреляют.

Женщина резко повернулась к Арму, нахмурилась, но не остановилась. Немного мокрую ткань взяла, завязала за головой…

– Задело, видно. Пойдём в левую сторону, сегодня надо идти так.

Теперь она не дёрнулась из-за шёпота. Но услышала. Её яркие голубые глаза ярко блестели.

Арм Уилл старался идти тихо и вести Викторию Александровну так, чтобы она не упала.

…

Они шли по Центральной улице Гинина и плавно свернули влево – на Западную объездную дорогу к Летнему Дворцу. Основная дорога утонула в порохе и дыме, и пыли, и красном крошке, и алом закате, и в крови.

– Сегодня сотрудники сидели справа, сотрудники сидели у правой части дороги…

Пётр Викторович смотрел в одну точку затуманенным взглядом. Виктория Александровна говорила, говорила очень тихо, а голос дрожал…

Арм Уилл развязывал ботинки. Арм их слышал.

…

Он пошёл туда, просто потому что там не стреляли. Но в основном толпа слышала мужской голос.

Белый шум.

***

Жарко. Вроде бы, здесь и раньше было так, но никогда прежде тепло не было таким. Теперь вода испарялась и из луж, и из уличных бочек, и из тела. Ноги дубовые, руки затекали, всё тело не слушалось особо, не хотело идти тихо, но он шёл, конечно.

А вокруг, вдоль дороги к хате, сосенки тёмно-зелёные высокие – те же любимые деревья… А над головой огромное небо, как Викины глаза…

– Здравствуйте. – Голова загудела сразу.

Виктория Александровна готовила что-то с помидорами.

– Здравствуй, Арм, – спокойный тихий голос, – представляешь, поспели уже!

Он замер прямо посреди кухни. Пару секунд молчал. Все слова, вдруг, исчезли…

– Хорошо… – Он прозвучал очень натурально спокойно, даже воодушевлённо…

– По радио передали, что в город смогут поставлять дешёвые свежие овощи и даже фрукты! – Женщина обернулась и улыбнулась мальчику. – Вот… – она чуть прищурилась, – сейчас про рост экономики говорят, это же хорошо!

Арм подошел к раковине, слабо включил воду, стал мыть, что есть.

– Я ничего не слышу.

– Это главные новости, глупо их отрицать. – Вика подошла к приемнику и сделала громче.

Мальчик вздохнул.

– Этой жары раньше не было. Потеплело очень резко. – Получилось лишь тихо прохрипеть.

– Ты не видел, что раньше было точно так же. Ты с рождения слишком не любишь хоть какое-то тепло. А в этом году просто погода чуть приятнее… – Улыбалась. Глядя в стену.

– Люди радуются наконец-то теплу не от огня.

Это Пётр Викторович направлялся к выходу. Задержался в дверном проёме. Прищурился. Прислушивался, а потом вмиг посерьезнел – глаз дрогнул левый.

– Хоть что-то пусть будет хорошее.

– Ты что, не говори так, – голос Вики стал мягче и грустнее, – в нашей жизни всё хорошо.

– Всё в порядке… – Пробурчал тихо. Но Пётр Викторович нахмурился, как обычно перед работой…

Арм закончил с посудой, отряхнул руки и ушёл в комнату. Виктория Александровна отошла от приёмника и продолжила резать помидоры.

…

Он глубоко дышал, чтобы успокоить головную боль. Он уже долго не слышит, просто не слышит этот мужской голос, не воспринимает эти слова, которые делают только плохо и больно, от которых гудит голова. И толпа. И люди все гудят, от этой боли.

По крайней мере, так кажется. Очень убедительно кажется.

…Но Вике же скоро опять будет плохо. Пётр Викторович же такой строгий с собой из-за этого…

Он кусал щёки, чтобы хоть так прийти в себя. Просто не слышать. Это просто надо не слышать, как всегда.

Арм недавно нашёл в стопке барахла какой-то сборник карт – «Школьные контурные карты». Старый сборник карт. Климатическая карта врёт. Сейчас не может быть так холодно в 60-ых широтах северного материка.

Он усмехнулся.

Приятный холодный пол, как магнит, притягивал к себе… Голова медленно опускалась, в макушке кололо, но это казалось приятным, успокаивающим… Губы аж немного подрагивали, но так… лучше.

Вдох. Выдох. Всё хорошо, это просто белый шум. Этот рокот, эти крики, эта боль, эти горькие слёзы на щеках и спокойный, твёрдый бас – всё просто шум.

Вдох. Выдох.

***

– Скажите, пожалуйста, в каком классе я буду учиться? – Он уже зашнуровывал ботинки.

– Ну, в обычном… – Вика ни то, что суетилась… так, не торопясь, торопилась…

– Сколько в нём будет человек?

– По-моему, 33. Новые друзья, знакомые, здорово?

– Конечно, – он улыбнулся. Вика тоже.

Виктория Александровна проводила Арма до ворот школы один единственный раз.

…

– Ребята, сегодня очень важный день в вашей жизни, вы начинаете долгий путь в мире знаний!

Учительница худенькая женщина, лет пятидесяти, а может и тридцати… Улыбка сдержанная, руки всё время или за спиной, или мягко жестикулируют.

Здесь очень узкие коридоры для такого количества людей и очень низкие потолки для старшеклассников.

«Ребята, это – школа, здесь на первом месте стоит дисциплина…»

Здесь очень хотят, чтобы правила соблюдались. Всё хотят контролировать. Ну, оно и понятно…

Перемена. Арм на втором лестничном пролёте – второй этаж. Стоял в стороне, не мешая огромному потоку людей двигаться. Широкое пространство, но так мало людей…

Пятый-шестой класс по виду, все встали в кольцо. Прислушиваться было не к чему, разобрать получалось лишь бессмысленные вбросы с одной стороны.

Он видел в центре двух парней, один из них высокий такой, коренастый…

Раз! И ударил.

А огромный поток людей двигался.

Глаза этого парня блестели азартом, желанием каким-то… Светлые, как волосы. И волосы русые мокрые.

– Вот тебе, урод!

И они встретились глазами. Он спокойно смотрел, а чужой странный взгляд на миг стал растерянным. Но лишь на миг. Парень отвёл взор и снова ударил «урода».

Арм спокойно вернулся в класс. Сначала немного удивился, но скоро понял, что «любопытному первокласснику» никто ничего предъявить и в бреду не захочет. А тот парень определенно был в бреду.

На следующем перерыве Он опять пошёл на второй этаж. Совсем немного отошёл от лестницы, и вот те – распахнута дверь в кабинет 204, на первой парте тот парень.

В расписании на первом этаже было сказано: «204 – 6 б, 11 а».

…

В этом месте всё пытаются контролировать, но получается это ужасно, даже совсем никак. Ну, оно и понятно.

Но, благо, в Этой стране Царя у всех всё в порядке, так что…

…

Не контролировали ничего даже во время урока, Арму поразительно легко удавалось в такое «тихое» время изучать это место и людей здесь. Пару минут хватает, чтобы сбегать туда сюда, так, чтобы никто ничего не заметил.

Потеряться в классе и толпе так же легко, как и в жизни, в толпе на улице. Он не такой же, как они, просто ходит тихо и быстро, говорит коротко, ясно и быстро, и в принципе такой тихий, тихий, но ровный, конечно. Не придерешься.

И уживаться с этим миром становится вполне легко, когда этот мир в себя не впускаешь. Гама, визгов и криков, речей здесь очень много, от них бы давно раскололась голова…

Но голова занята другим.

…