Глава 1. Неделя до свадьбы

Темно.

Катарина открыла глаза, и ничего не изменилось. Закрыла, посчитала до трёх, как учили перед тем, как войти в залу, и открыла снова.

Темно. И прямо над лицом что-то есть. Она подняла голову и стукнулась лбом.

Ай.

Дерево. Шершавое, сырое, в двух пальцах от носа. Она провела по нему ладонью, и ладонь оказалась в перчатке. В дорожной, тёмной, той самой, что Умбер вчера разложил на кресле поверх платья. Платье тоже было на ней, застёгнутое до горла. Она лежала на спине, одетая в дорогу, и над ней было дерево, и пахло землёй. Сырой, близкой, со всех сторон.

Нет. Нет-нет-нет. Так не бывает.

Так бывает в сказках няни, и то не в хороших.

Руки поднялись на ладонь и упёрлись. Бок упёрся тоже, и другой бок, и колени. Слева, справа, сверху доски, и сколочены они были так тесно, что назвать это иначе, чем гробом, не получалось, как она ни старалась. А она старалась: перебрала «сундук», «ларь» и «очень узкую кровать» и вернулась к гробу, потому что вокруг сундуков не пахнет землёй.

Ей был двадцать один год, и она лежала в гробу.

Мама.

Это она сказала про себя. Вслух было нельзя: в горле стояло что-то большое и колючее, и если его выпустить, выйдет крик, а крик в закрытом ящике — это очень громко.

«Леди не кричат».

Гувернантка сказала это у неё в голове ясно, как всегда, будто лежала в соседнем гробу.

А что леди делают в гробу? Скажите, я сделаю.

Гувернантка не ответила. Гроба в её правилах не было, и Катарина осталась одна, с криком в горле и с доской в двух пальцах от носа.

Потом она увидела глаза.

В ногах, где доски сходились, в темноте горели два огня. Круглые, тусклые, как угли под золой в камине, когда все уже разошлись спать. Они смотрели на неё и не мигали.

Крик в горле стал вдвое больше.

Умбер?

Угли моргнули. Медленно, один раз. Так Умбер моргал, когда она за столом брала не ту вилку: без единого слова и так, что вилку хотелось положить обратно и никогда больше ни к чему не прикасаться, спрятавшись под столом и сгорая от стыда.

— Умбер, — сказала она вслух, и голос в ящике вышел плоский и чужой, как в шкафу. — Умбер, это ты?

Он не ответил. Он никогда не отвечал, если можно было не отвечать, но сейчас-то, помилуйте, можно было. Хоть раз в жизни.

— Умбер. Скажи что-нибудь.

Тишина. Только глаза, и в них, если очень захотеть, читалось: «Госпожа. Вы в гробу. Это неприлично».

Я знаю, что неприлично! Я не сама сюда легла!

Она не ложилась. Это она помнила твёрдо, и от этого стало сразу легче и сразу хуже. Легче, потому что раз не ложилась сама, значит, положил кто-то, а у «кого-то» есть имя. Хуже, потому что этот кто-то положил, закрыл и ушёл, а она проснулась.

Живая. Меня закопали живую.

Кто? Зачем? За что?

Вот теперь руки сделались ледяными, до кончиков пальцев, сквозь перчатки. Так они холодели вчера вечером, когда во двор въехала карета Аурелей, которые ехали мириться, только вчера у неё были стол, салфетки и половник, и было чем занять руки. Здесь у неё была доска. Она положила на неё обе ладони, плоско, как кладут на скатерть, и стала ждать, когда пройдёт.

Холод не проходил.

Спину. Подбородок. Дышать.

Спину в гробу держать негде. Подбородок упёрся в воротник. Дышать… Она вдохнула. Воздух был земляной, тяжёлый, и его было мало, но он был, и от этого стало чуть спокойнее: пока есть чем дышать, есть время. Сколько? Няня говорила, в гробу воздуха на час. Няня много чего говорила. Удивительная женщина, столько знала, а книги даже в руках не держала.

Хорошо. Час.

За час можно многое. Вчера за час она рассадила гостей, выдержала плащ, суп и шляпу леди Гортензии и не закричала ни разу. Значит, и здесь не закричит. Сначала надо понять, что случилось: пока не поймёшь, нечего и поправлять, а поправлять она умела лучше всех в доме.

— Умбер, — позвала она в темноту, углям. — Ты там был. Ты всё видел. Ты поможешь мне вспомнить, а я разберусь. Договорились?

Угли смотрели.

— Значит, договорились. Начнём с салфеток.

Салфетки лежали углом к двери.

Всё остальное в доме Тэрн в то утро лежало правильно: ложки, вилки, гости в дороге, папа в подвале. Салфетки горничная Марта сложила углом к двери, и Катарина переложила их сама, все двадцать четыре, углом к прибору, потому что если сегодня что-нибудь пойдёт не так, то из-за салфеток. Она это чувствовала. С утра.

Умбер стоял в дверях столовой и смотрел, как хозяйская дочь делает работу горничной.

— Я знаю, — сказала Катарина, не оборачиваясь. — Но у них угол глядел на дверь.

Умбер перевёл взгляд на дверь и ничего такого, за что стоило бы перекладывать двадцать четыре салфетки, в ней не увидел.

Ты мог бы хоть кивнуть.

Он не кивнул. Он не кивал ей с тех пор, как ей было семь и она сама разлила чай, и все чашки вышли разные. За четырнадцать лет она научилась разливать, рассаживать, вести стол и держать спину так, что гувернантка однажды прослезилась, а Умбер так ни разу и не кивнул. Она ждала. Она собиралась дождаться сегодня.

Потому что сегодня к ужину ехали Аурели.

Дом Тэрн и дом Аурель при дедах воевали, при отцах не кланялись, а теперь решили, что довольно: помириться за столом, а закрепить свадьбой. Свадьбой её. Через неделю, в Керре, при государе. Так что салфетки касались её лично.

Ей ещё никогда не доверяли ничего, от чего зависело бы всё. Теперь доверили ужин. Это было страшно и до того приятно, что с утра она не могла решить, чего больше, и поэтому перекладывала салфетки.

— Ты опять сама, — вздохнула Ирис.

Она стояла на пороге с охапкой астр из сада, срезанных не тем ножом и не в том месте. Ирис была старше на два года, добрее на всю жизнь и совершенно не умела распоряжаться: горничных она просила. Умбер посмотрел на астры так, будто ему испортили ливрею.

— Я просила Марту переложить. Она, наверное, забыла.

— Ирис. Прислугу не просят.

— Я знаю. Я забываю.

Катарина отобрала у неё астры, спрятала мятые стебли в глубину вазы, вывела целые наружу, и стало прилично. Ирис смотрела на это, как на фокус.

— Папа в подвале, — шепнула она. — С утра. Тодд попросил.

Тодд был садовник. Он умер, когда цвели яблони, и до сегодняшнего утра исправно их поливал, а утром пришёл к папе и сказал, что довольно. В доме Тэрн мёртвые служили наравне с живыми, пока хотели, а когда переставали хотеть, папа их отпускал. Дом Тэрн был дом некромантов, и никто в доме этого не стеснялся. Кроме гостей.

Тодда ей было жаль. Он один во всём доме звал её не «госпожа», а «барышня», и ей это ужасно нравилось.

Наверху, в её комнате, на кресле у окна Умбер разложил дорожное платье. Выезжать в Керр предстояло послезавтра, но Умбер не признавал слова «послезавтра»: рукава вдоль, юбка расправлена, сверху перчатки, тёмные, парой. Платье лежало так, будто в него уже кто-то одет, только очень тихий, и Катарина обошла его стороной.

Обошла и вернулась. Новое, тёмное, с пуговицами до самого горла. Послезавтра она наденет его и поедет в Керр, где живёт государь, где она не была ни разу и где, говорят, теперь не снимают перчаток даже за столом. Она провела пальцем по пуговицам сверху донизу, по всем, и отняла руку: разложенное не трогают.

Керр. Государь. Мир.

Из окна кареты она видела мир четыре раза в жизни, и все четыре раза он кончался у соседей. Послезавтра он наконец начнётся дальше соседей. Об этом она думала чаще, чем о свадьбе, и стыдилась этого меньше, чем следовало бы.

О женихе она не думала вовсе, и это было правильно: женихами занимаются папы.

— Платье, — сообщила Катарина доскам.

Умбер моргнул.

— Ты разложил его утром. А теперь оно на мне. Значит, кто-то меня в него одел. Ночью. Спящую.

Она полежала с этим. Спящих одевают в дорогу только в одном случае: когда хотят, чтобы подумали, будто человек уехал сам.

Так. Это уже кое-что.

Руки, если не думать о них, холодели меньше. Она стала думать о плаще.

Дверь открыл Бертольд.

Он делал это медленно, как делал всё: Бертольд умер ещё при прежнем короле, и торопиться ему с тех пор было некуда. Дверь у него не скрипела, поклон выходил ровно такой, какой положен лакею старого дома, и белые перчатки у него были белее, чем у неё.

Живой прислуги в доме держали как у людей: горничные, кухарка, кучер, конюх, прачка. Из мёртвой — Бертольд и привратник у ворот. Что Бертольд мёртвый, Катарина знала так же, как то, что Умбер гоблин, а Ирис старшая: это было устройство дома, а не его недостаток. Бертольд подавал ей плащ, когда плащ был ей до пят.

Аурели приехали втроём. Лорд Аурель, высокий и седой, с лицом человека, который приехал мириться и с самого утра об этом жалеет. Его сестра, леди Гортензия, в дорожной шляпе, которую она не сняла в дверях. И жених.

Флориан Аурель был хорошо причёсан, хорошо воспитан и напуган до такой степени, что поклонился Бертольду. Бертольд поклонился в ответ, потому что был воспитан не хуже.

Мальчик кланяется прислуге. Придётся отучать.

Она посмотрела на него ещё раз, украдкой, как смотрят на подарок, который ещё нельзя разворачивать, и нашла, что причёсан он по-прежнему хорошо. На этом жених кончился: он смотрел в пол.

Лорд Аурель снял плащ и остался с ним в руках. Бертольд ждал. Лорд смотрел на Бертольда, Бертольд смотрел чуть выше плаща, куда и положено смотреть лакею, и прошло столько времени, что можно было пересчитать пуговицы на плаще.

Он не хотел отдавать плащ мёртвому.

Он знал, в какой дом едет. Это знали все, а Аурели дольше всех. Знать и отдать плащ — разные вещи.

Ей стало за него стыдно. Потом стыдно за себя, что стыдно за гостя. Обе неловкости она застегнула на все пуговицы.

— Бертольд. Плащи.

Плащи были приняты. Леди Гортензия отдала накидку и, по лицу, простилась с ней навсегда.

В столовую шли через гостиную, и у каждой двери леди Гортензия чуть задерживалась, точно ждала, что за дверью кто-нибудь стоит. За дверями в доме Тэрн никто не стоял. Вся прислуга, какая была, шла впереди.

— Надеюсь, — леди Гортензия остановилась после малой залы, — в комнаты для гостей ваша прислуга не входит.

— В комнаты для гостей входят горничные, сударыня. Живые.

Хотя стелет Бертольд лучше.

— Ну какие же они всё-таки невоспитанные люди!

Это она сказала вслух, в доску, и доска не возразила.

Умбер моргнул. Впервые за четырнадцать лет он с ней согласился, и надо же было, чтобы это случилось в гробу.

Шляпу леди Гортензия не сняла и за столом.