Глава 1. Дыхание

– Смотри, дышит! – услышал я возбуждённый голос. – А я думал, он сдох!

– У нас чёрта с два сдохнет, – ответил второй голос, более спокойный и уверенный в себе.

Первое, что я ощутил – дикий холод. Дичайший! Он словно пробирал до костей, до последней клеточки тела. Второе – запах табака. Отвратительный, мерзкий. Терпеть не могу сигареты и табачный дым. Видели бы вы, что происходит с лёгкими курильщика! Я наблюдал один раз, в морге, после чего желание дымить у меня улетучилось. Сочетание было отвратительным – холод и табачный дым.

– А всё равно – сдохнет, – пробурчал первый голос. – Не довезём.

– Я тебе сдохну! – рявкнул второй. – Довезём. Только надоть в чувство привести.

После этого к холоду и табачному дыму добавился третий неприятный компонент. Шлепки по щекам. Деваться было некуда, и я с трудом разодрал глаза. Разблокировал. Прозрел. Врубился. Думаю, усилий было потрачено примерно столько же, сколько расходует качок на жим лёжа. Вот скажите честно, вам нравятся эти безразмерные мышцы-банки? Мне – нет.

Теперь два слова о ситуации, которая предстала перед моим взором. Я снова находился в непонятном месте и в неведомом мне времени. Снова смотрел на мир чужими глазами. Как я это понял – понятия не имею. Но мне это было очевидно. Я вновь занял чужое тело. И в этот раз ситуация была ещё хуже.

– Жив, курилка? – спросил мужчина, тот самый обладатель первого голоса. – Как поплавал, а?

На меня смотрел полицейский в заношенном кителе. Клянусь, я бы удивился, если бы на его месте оказался кто-то другой. Шахтёр, медик или военный. И почему мне так везёт на полицейских? Этот человек не имел никаких особых примет, разве что – аккуратные усы и бородку. Хотя память на форму у меня так себе, но отчего-то я вспомнил Следака из предыдущего пробуждения. Вот только на нём форма лучше сидела.

– Встать! – рявкнул второй.

Тот самый человек, который не хотел отпускать меня в мир иной. Тоже полицейский. Худой, высокий, с несколько приплюснутым лбом. И если первый коп в целом был доброжелательным, то второй – весьма и весьма неприятным. Холод несколько отступил, но меня всё равно продолжало трясти. Понять, какое время года на улице, было невозможно.

– Это из-за тебя я в воду прыгнул, – злобно сказал второй. – Что, решил сам себе приговор вынести? Чёрта с два! Приговор у нас выносит суд, а приводит в исполнение полиция. Усёк?!

Странно было слышать, что он плавал, ведь одежда копа была сухой. Волос на голове у него не было (как и усов), поэтому проверить его утверждение сходу было трудно. А вот моя одежда была мокрой – вне всяких сомнений. Видимо, в этом и была причина нечеловеческого холода, что сковал мои руки и ноги. Как будущий медик я машинально отметил, что больного (то есть меня) нужно срочно согреть.

– Я… Я ничего не помню… – прошептал им, и вновь не узнал свой голос.

Сухой, хриплый, надломленный. По тембру – совсем чужой, не похожий на Семёна. Это лишь укрепило подозрение в том, что я занял чужое тело. Стал копаться в памяти… Не помнил ничего, что было после разговора с Тимофеем. Раз – и я уже лежу здесь. Мокрый, замёрзший и под конвоем.

– Хватит дудку валять! – кричал «пловец». – Я тебе сейчас воспоминания освежу.

Я продолжал лежать, не обращая внимания на его угрозы. Хорошо бы посмотреть на себя в зеркало. Последнее, что я помнил перед пробуждением – это глаза Тимофея. Они светились нездоровым энтузиазмом. И зачем я только сказал ему «да»? Как заведено в этом фантастическом мире, меня ни о чём не предупредили. Ни о переносе в другую часть света, ни о контакте с ледяной водой.

– Вставай! – рявкнул лысый коп. – Ну!

И свои слова он подкрепил увесистым ударом в ягодичную мышцу. Я подумал, что раньше он играл в футбол. Почему? Просто своим ударом он не затронул кость, зато заставил мышцы дрожать. Первый полицейский, с усами, посмотрел на него неодобрительно и попытался поставить меня на ноги. Я весь дрожал от холода, зубы стучали.

– Куда ж ты, в кандалах прыгать решил? – причитал он. – Утопиться удумал? Эх, Гриня…

Ну что ж, по крайней мере, я знал своё новое имя. Гриня. Ну что ж, звучит! Вариантов полного имени было немного: Григорий. Других я и не знал. Второй полицейский тоже взял меня за плечо и помог подняться. Я увидел берег реки, бесконечный осенний пейзаж, простирающийся вдаль. Когда полицейские развернули меня, то взору открылась насыпь, железная дорога и длинный-длинный поезд.

– Холодно… – прошептал я чужим голосом, продолжая отбивать чечётку зубами.

– Ничего, Гриня, сейчас согреешься, – сказал усатый полицейский.

Чувствительность к ногам и рукам постепенно возвращалась. Но сил было недостаточно, чтобы взобраться по насыпи из щебня. На помощь двум полицейским подбежал солдат в зелёной форме. Он схватил меня за шиворот и понёс, словно кота. Втроём мужики кое-как подвели меня к поезду, а затем – помогли забраться внутрь.

– Это всё ты! – ругался лысый полицейский, выговаривая военному. – Ты виноват, дурья твоя башка. Если я заболею и умру, буду к тебе с того света являться.

– Товарищ капитан, виноват-с! – отвечал солдат. – Он сигарету попросил, господин полицейский. И на реку посмотреть. Воздухом подышать. Я только чуть-чуть приоткрыл дверь. На два пальца. А он…

– Тьфу! – плевался усатый коп. – Это же Гриня, рецидивист. Ты хоть ведаешь, куда мы его везём?

– Знамо, в Соликамск, – произнёс солдат. – В «Белого голубя». Не губите, мужики.

– Какие мы тебе мужики! – возмутился лысый. – Я, между прочим, дворянин. Дворянин! Пусть из ссыльных происхожу. Доедем до острога – так и знай, напишу кляузу. Самую гнусную кляузу!

В поезде было не просто тепло, а жарко. Я подполз к печке, от которой шёл красноватый свет, и протянул руки. На запястьях действительно были кандалы. Божественное тепло постепенно проникало внутрь моего тела. Наполняло энергией, силой. Но по мере того, как я согревался, конечности стали нестерпимо болеть. Обморожение! Как же я оказался в воде? И сколько там провёл?

– И кто я теперь? – спросил вслух незнакомым голосом.

Полицейские рассмеялись. Я продолжал рассматривать устройство кандалов. Грубые металлические обручи обхватили запястья, от них вниз уходила цепь. Снизу такие же обручи были на обеих голенях. Как я ни крутился, увидеть замочную скважину не смог. А ведь она должна быть. Одежда оказалась мокрой насквозь. Через некоторое время, когда я согрелся, то смог сесть. На ногах были такие же обручи: именно к ним шла цепь.

– Ты – Гришка Безымянный, – сказал усатый коп. – Что, совсем голову отбил, убивец? Да твоими приговорами можно выложить всю дорогу от Петербурга к Москве. И обратно.

– Ничего не помню, – покачал я головой. – Ничего.

В этом, конечно, была лишь половина правды. Я ничего не знал о судьбе Гришки Безымянного. Да и знать не мог! Мне уже доводилось отвечать за грехи занятого тела. В прошлый раз это едва не закончилось смертью. Но, по всей видимости, долги переходили по наследству.

Память о двух других телах, которые я занимал некоторое время, сохранилась. Это Лёша, московский студент-медик. То время мне вообще казалось сном, несбыточной фантазией. Я ли это был? И Семён Частный, московский бомж, который прятался от злопамятного брата своей бывшей девушки. Я ещё в предыдущей инкарнации перестал понимать, что реально, а что – нет.

– Ничего, в остроге ему быстро мозги вправят, – произнёс лысый полицейский. – Там такая голубятня, что боже упаси. Истинный монастырь покаяния. Тебе же говорили, Петруша, что Гриня наш дважды сбегал. Дважды драпа давал!

– Да куда бы он побежал… – оправдывался солдат. – Кругом – степь и вода. Степь и вода.

– В воду и ушёл, – назидательно сказал усатый. – Кабы не был он таким важным воробьём – хай бы себе и тонул. Но велено ж было – довезти. Довезти целым и подсадить к другим голубям.

– Живым! – рявкнул лысый. – А по твоей милости, Петруша, он чуть богу душу не отдал. Но ты глянь, до чего живучий. И воды нахлебался, и вымерз весь. А на тебе, сидит, лучики ловит. Тьфу! Понять не могу, с какого недосыпа наша Матушка с такими отбросами возится? Пулю в висок – и вся недолга.

От его слов у меня опять холод по коже пробежал. Лысый поставил на металлическую печку чайник, брезгливо обойдя моё новое тело. Что и говорить, дворянин! Я так и сидел, пытаясь согреться. Некоторое время мы ехали молча. От вибрации чайник подскакивал, и я боялся, что он упадёт на меня. Как вдруг…

– Хватай и бей, – услышал я голос. – Хватай и бей.

– Кто говорит?! – вскричал я и оглянулся.

Двое полицейских и военный посмотрели на меня с недоумением. Лысый даже перекрестился, но ничего не ответил. Через некоторое время из носика чайника пошёл пар. Потом я сидел и смотрел, как полицейские вместе с военным пили из кружек отвар. Я тоже протянул свои руки в металлических обручах. Мне по-прежнему было холодно. Вот только лысый полицейский не оценил мою просьбу.

– Кипяточка могу только в ладони плеснуть, – предупредил он. – И ничего мне за это не будет.

Когда полицейские отошли и сели на скамейку, ко мне приблизился солдат. Он вложил в мои ладони свою металлическую кружку и сказал:

– Пей, Гриня. А то точно чахотку подцепишь.

– Спасибо, – ответил я и с жадностью схватил кружку.

Чай пах чабрецом и прогревал до костей. Покалывание в кончиках пальцев усилилось. По всей вероятности, обморожение было существенным. Я вспомнил, что в последнюю свою инкарнацию умел лечить руками. Сосредоточился. На краю периферического зрения по-прежнему было две шкалы: синяя и красная. Подумал, что стоило бы проверить свои магические способности.

Если я так и оставался колдуном, то вырваться на свободу было нетрудно. По мере того, как я согрелся окончательно, мысли прояснились. Итак, Тимофей забросил меня в другое пространство (а может и время) с лишь одному ему известной целью. Мне он не объяснил ничего. Только спросил согласие. И почему я сказал ему «да»? Нужно было остаться в том самом Укрытии, возле Валуна… Там, по крайней мере, я не был злостным рецидивистом.

– Долго нам ещё ехать? – спросил солдата.

– Ты от него отойди! – рявкнул лысый коп. – Он тебя под монастырь подведёт, не сомневайся.

– Ещё пара сотен вёрст, – ответил военный, не слушая опытного коллегу. – Ты зачем выпрыгнул, а? Да ещё так ловко? Это сальто называется, так?

В голосе солдата я слышал восхищение. Да, он неприкрыто завидовал той ловкости, с которой Гриня едва не вырвался на свободу. Возможно, солдатик тоже хотел спрыгнуть с поезда, на ходу. Но смелости ему на это едва ли хватало. На стене я увидел кусок зеркала: кто-то приладил его за металлической скобой.

Я встал и посмотрел на себя. Удивлению не было предела! Передо мной был… Тот самый Семён! Хотя и отличия имелись: отметины от шрамов на лице, хищный оскал. И всё же, глаза, нос, рот – всё это было очень похожим. Просто брат-близнец какой-то! Я думал, таких совпадений не бывает.

– Смотри-ка, в себя пришёл! – рявкнул лысый полицейский. – Любоваться собою начал-с! Сейчас в камеру отведём. А там холодно, как в могиле!

– Не надо, – попросил я. – Правда, ничего не помню. Как вас зовут хоть?

– А нас не надо никуда звать, – ответил вместо своего товарища усатый коп. – Ежели хочешь чего, то и говори: господин полицейский, разрешите обратиться. Также следует называть свою фамилию и имя, дату приговора Её Величества императорского суда. И срок.

– И это, Гриня… – продолжил лысый. – Ты уж прости, но мы тебе не верим. Злобное ты существо. Подонок. Как тебя только земля носит?

– Я тоже вам не верю, – ответил ему. – Если вы, господин полицейский, за мной в воду ныряли, то почему у вас форма сухая?

– Да потому что я её снял, дурья твоя башка, – ответил лысый. – Как бы я тебя со дна поднял в мокром мундире? Это же чистая шерсть, дурья твоя башка! Как водой пропитается, непременно на дно утащит.

– А сапоги? – спросил я.

– Новые, форменные! – рявкнул лысый коп. – Да они дороже стоят, чем ты!

Значит, он разделся на берегу, наблюдая за моим погружением, и лишь после этого бросился в воду. Хитро. Сколько же времени провёл в реке Гриня? И как он вообще выжил после такого заплыва?

– Напрасно ты Старого обижаешь, – покачал головой усатый. – Он, ежели хочешь знать, спортом занимался. На играх Королевских выступал. Это тебе не хухры-мухры. Даже занял почётное второе место. С конца, правда.

– А в воду вошёл, как дельфин, – мечтательно протянул Петруша. – Какая грация…

Лысый полицейский ничего не ответил, а лишь продолжил попивать чай. Должно быть, мне нужно было сказать ему «спасибо». Поблагодарить за чудесное спасение. Но язык в эту сторону отчего-то не поворачивался. Я понимал, что за всеми событиями стоит какой-то план Тимофея. Вот уж, где актёр! Как он искусно выдавал себя за бездомного! Даже Григорий Бесстужев ему поверил.

– Я… Я прошу прощения, – выдавил из себя. – Наверно, хотел утонуть. Умереть. Теперь ничего не помню. Спасибо, что не дали мне утонуть, господин полицейский.

Люди в форме отчего-то засмеялись. Даже спокойный Пловец (так я решил звать лысого) хохотал, словно я сказал нечто очень смешное. Петруша лишь улыбался. Я прямо чувствовал, что он меня жалеет и сочувствует. Да уж, добрейшей души человек.

– Ты смотри, головой приложился, – произнёс Старый. – Об дно, что ли? Ты ж не достал до него, пакостник. Надо будет в его личное дело черкануть. Гриня извинился! И спасибо сказал.

– Да, событие, – согласился Пловец. – Может, он ещё и на путь выправления встанет?

– Ну не встанет, так ляжет, – резюмировал Старый. – В «Голубятне» и не таких ломают.

Плотная роба, которую я носил, никак не хотела сохнуть. Должно быть, её нужно было снять и куда-нибудь повесить. Но как это сделать в кандалах? Хорошо хоть, что мне не хотелось в туалет. И как только узники справляют свои физиологические потребности? Вопросов было много. А главный из них: что теперь делать? Положение заключённого меня категорически не устраивало.

– А какой у меня срок? – спросил своих сопровождающих.

– Поэна Капиталис, – ехидно сказал Пловец. – Или, как принято говорить у юристов: высшая мера.

Ноги подогнулись. Тело, которое только недавно мёрзло, бросило в жар. Глаза мои полезли на лоб, а дыхание перехватило. Наблюдая за охватившим меня ужасом, солдатик вздохнул. По всей вероятности, суровый приговор был известен всем, кроме меня. Пловец, заметив мой неподдельный страх, широко улыбнулся.

– И что же я такое совершил? – спросил дрожащим голосом. Умирать мне отчаянно не хотелось.

– Ты лучше скажи, Гриня, чего ты не совершал, – назидательно произнёс Пловец. – Банки грабил? Грабил. Дворян пытал? Пытал. А одного даже забил. До смерти! Ты, выродок разночинный, настоящего аристократа умертвил в муках. Да я бы за такое…

– Матушка подобные приговоры выносить не велит-с, да ты вынудил. Вынудил! – поддакнул ему Старый. – И Её же милостию будешь ходить по земле своими грязными ногами. Покуда она не решит…

– Что не решит? – прошептал я.

– Что время пришло, – закончил мысль Старый. – А что ты думал, всё так просто? Так гладко? Пулю в лоб – и вуаля? Нет, дорогой Гриня. Будешь ты жить и бояться. Бояться и жить! А Матушка всё помнит. У ней мозг – нечеловеческий. Аки компьютер американский. Макшинтож, слышал про такое чудо?

– Угу, – буркнул я и машинально поправил. – Только «Макинтош».

– Никак и такое похищал? – восхитился Старый. – Расскажи, как ента штуковина работает. Я только в кино видел.

– Не включал, – буркнул я.

После таких новостей разговаривать ни с кем не хотелось. Я не только попал в тело преступника, но и должен был умереть. Что же такого натворил этот настоящий Григорий? Кого он пытал? Кого убивал?

– Всё трендят, – раздался в голове голос. – Кроме того, что смертушка близенько-близенько.

Ну и нравы в этой империи! Если сказанное было правдой, то пытка преступников действительно была изощрённой. Если вдуматься, то один раз умереть легче, чем всё время жить в страхе. Впрочем, гибель в мои планы не входила. И, вероятно, не только в мои. Я внезапно подумал, что вполне мог бы убить их всех. Всех троих. И ещё больше – кто станет на моём пути. И…

– Ты глянь, глянь! – рявкнул Старый, вскакивая с лавки. – Петруша, а-ну, отойди!

– Что случилось? – удивился военный.

– Ты глянь, как у него глаза загорелись! – продолжал полицейский. – Сказано ж тебе: рецидивист. Упырь!

Его слова меня отчего-то не обидели, а развеселили. Я улыбнулся – криво, одним лишь уголком губ. Да уж, должно быть, от этих перемещений пострадала психика. Откуда у меня в голове такая мысль – убить полицейских? И военного? Но стоило только прокрутить её в мозгу, как он стал услужливо предлагать варианты уничтожения противников.

– Значит, так, – раздался в голове незнакомый голос. – Вот этого романтика – головой в печь. Со всей одури. Чтобы черепуха треснула. Хватаешь у него штык-нож. И – метким броском в лысого. Он опасный. Только он опасный из троицы ентой. А потом, тут же, врукопашную: на жирдяя. Тот покуда кабуру свою расстегнёт, ты уже в дамки выйдешь. Ну или сдохнешь. А где наша не пропадала?

Я в ужасе крутил головой, пытаясь обнаружить источник шума. Вот это дела! Мало того, что я путешествовал между мирами. Мало того, что занимал чужие тела, будто костюмы или автомобили. Так у меня ещё и крыша отъехала! Начисто! Удивлял говор внутреннего голоса. Например, я прекрасно знал, как говорить и писать слово «кобура». Но он произносил именно так: «кабура», с ударением на первый слог.

– Ну ты гуманист, – продолжал голос. – Ладно. Скоро начнёшь слушать меня. А то оба сгинем. В смысле, я сгину. Тебя-то и не, поди.