Аронсон Г.Я. На заре красного террора. ВЧК –– Бутырки –– Орловский централ / Предисл. Д.Д. Зелова. –– М.: Кучково поле, 2017. –– 256 с. –– (Библиотека русской революции). –– Тираж 1.000 экз.
Это перепечатка эмигрантского издания:
Григорий Аронсон. На заре красного террора. –– Берлин, 1929. –– 240 с.
Как известно, ранняя советская власть держалась в значительной степени «на евреях»: во-первых, именно евреи составляли интеллектуальную элиту партии большевиков; во-вторых, в годы Гражданской войны, да и после, очень и очень охотно шла на службу к большевикам еврейская молодёжь. Даже часть бундовцев перебежала к большевикам. Но не из таковских был Григорий Яковлевич Аронсон (1887––1968), меньшевик и бундовец в одном лице: этот в 1918 г. пытался независимое от большевиков рабочее движение организовывать! Последствия не заставили себя ждать. 18 июля 1918 г., когда в губернском городе Витебске открылась конференция уполномоченных фабрик и заводов, чекисты арестовали Аронсона и других организаторов. Началась первая тюремная эпопея излишне принципиального революционера: сравнительно короткая, трёхмесячная, но с изрядным разнообразием впечатлений (сперва сидел в витебской тюрьме, затем был перевезён в Москву, там сидел на Лубянке, на Таганке, в Бутырках).
Бутырская тюрьма (современный вид)
По ходатайству Всероссийского Совета профсоюзов торгово-промышленных служащих освобождён «на поруки» постановлением Коллегии ВЧК от 25 октября 1918 г. После этого работал в советской профсоюзной системе и более двух лет внимания властей не привлекал.
Вновь арестован в Москве 20 февраля 1921 г. «на заседании Центрального Комитета Бунда, в самый разгар обсуждения вопроса об отношении к стихийным народным движениям» (с. 85). Через пару дней выпущен, но уже 25 февраля снова арестован, сидел в Бутырках; вскоре в составе большой группы других меньшевиков перевезён в Орёл, сидел Орловском каторжном централе. Затем возвращён в Москву, сидел на Лубянке, в Бутырках (знакомые всё места!). В сентябре 1921 г. был освобождён, вместе с другими видными меньшевиками, на условиях весьма своеобразных: семь дней «на приведение дел в порядок», а затем, на выбор –– или ссылка в северные города (Вятка/Великий Устюг), или высылка за границу (см. с. 201––202). Аронсон выбрал второй вариант, предварительно заручившись, что психологически очень интересно, согласием Центральных комитетов обеих своих партий: Бунда и РСДРП(м).
Мемуары «На заре красного террора» (1929) представляют несомненный интерес для читателей, интересующихся так называемой микроисторией. Аронсон рассказывает о внутренней жизни советских тюрем, о составе контингента политзаключённых, о борьбе за смягчение режима, а также и о врагах, чекистах и охранниках (меня особенно заинтересовал мини-очерк Аронсона о рядовых чекистах, с. 167––170). Портреты встреченных в тюрьмах людей лаконичны, но выразительны. Несмотря на весь кошмар происходящего, некоторые места рассказа вызывают улыбку: много было в те годы абсурдного.
Предлагаю вашему вниманию наиболее «сочные», на мой взгляд, фрагменты. Они расположены в том самом порядке, в каком идут в книге.
... Разглядев его, я невольно спросил:
— Каким образом в красную гвардию нанялся еврей? Разве он не мог заниматьсясвоим ремеслом или торговать, или, может быть, он большевик?
Радек написал в советских «Известиях» популярную статью, в которой авторитетно разъяснял, что экспроприация буржуазии означает экспроприацию средств производства. Надо забрать у буржуев их фабрики, заводы, дома, капиталы, но самая жизнь буржуев весьма безразлична для пролетариата. Так призывал Радек не увлекаться массовыми расстрелами.
... пришли к ним на квартиру с ордером на арест Петра Конова. Петра не оказалось, — был гимназист Володя. Чекист, не долго думая, зачеркнул в ордере Петра и написал "Володя". И поволокли раба Божьего Володю из родной Вологды в Москву по чекам и по тюрьмам.
— Я понимаю, — говорил он, — если вы делаете революцию. Инородцам царский режим мешал. Евреи были лишены права жительства. Финны и поляки всегда хотели отделиться от России. Кавказские инородцы всегда волновались. Понятно, если Церетелли и Либер устраивали революцию. Но нам, русским людям, крестьянам, рабочим, купцам, уверяю вас, революция одно разорение, и только. Вы только воспользовались нашей слабохарактерностью и рыхлостью. И мы сами виноваты: зачем пошли вслепую за евреями и грузинами?
Среди нас было очень много людей,связанных с войной. Однажды, в тишине ночи (всю ночь горит электричество), мы провели голосование по койкам. Оказалось, из 25-ти человек 17 было на фронте и 14 ранено.
Тогда выходил в свет знаменитый журнал «Еженедельник ВЧК», который нигде не находил таких усердных читателей, как в тюрьме. Там поставляли идеологию красного террора, а в промежутках между каннибальскими фельетонами и списками расстрелянных дискутировали проблему о допустимости пыток с точки зрения революционного марксизма.
Приближался октябрьский юбилей. Говорили,конечно, об амнистии. В тюрьме охотно толкуют об амнистии. Сколько раз носились радостные вести о рождении... наследника Ленина!
Во всех камерах скученность сверх нормы: спят на столе, под столом. Грязь, вши стали общим явлением. К вечеру все снимают рубашки и убивают «внутренних врагов». Начинает свирепствовать тиф. В это время оказалось, что огромное большинство заключённых даже не было допрошено. Месяцами ждали не только допроса, но просто объяснения, за что арестован.
... Других спешили расстреливать до юбилея октябрьской революции, чтобы их как-нибудь не коснулся акт об амнистии.
... Красивый тридцатилетний австриец; в качестве военнопленного прожил семь лет в Туркестане, занимался там кролиководством, заведовал канализацией и женился на дочери местного старожила — врача, — русской. Месяца три тому назад он получил возможность вернуться на родину, ликвидировал свои дела и, продав имущество, вырученные деньги перевёл через банк в Москву, и сам с женой приехал для выполнения последних формальностей. Но в Москве чекисты проследили,как он получил 200 тысяч рублей в банке и явились арестовать его в поезд, с которым он и жена с заграничными паспортами на руках должны были уехать. Не предъявив никакого обвинения, чекисты его арестовали, деньги конфисковали и жену его без всяких средств к жизни и без знакомых в Москве отпустили на все четыре стороны.
... Вдруг мы услышали из коридора шум, гул, лязг, крик. На длинную деревянную скамью вскочил, размахивая револьвером, молодой чекист с наглым лицом, в фуражке набекрень:
— Все арестованы. С мест не сходить. Бумаг не рвать.
Председательствовал С. Шварц, который спокойно потребовал ордера, — он был предъявлен, и Шварц получил удовлетворение. В зале было настроение повышенное, нервное. Кто-то запел демонстративно «Интернационал» и потребовал, чтобы чекист снял фуражку. Тот нехотя это сделал.
Допросы были безобразные. Допытывались о происхождении, — пролетарском или буржуазном, отпускали шуточки насчёт буржуев. Неожиданно прозвучала антисемитская нота. Рабочего, члена Центрального Комитета, Самсонов спросил:
— Как это вы попали в общество адвокатов, врачей и евреев?
Следователь Рамишевский заметил одному юноше:
— Ваш отец врач, следовательно, буржуй.
На что юноша ответил:
— Это не так важно; гораздо важнее, что у вашего отца — сын мерзавец.
Как в муравейнике, бурлила жизнь в социалистических Бутырках. Внутри Бутырок неограниченно царствовали свобода слова, печати и собраний.
Вряд ли коммунисты с таким интересом следили за событиями на съезде РКП, как следили тюремные узники. Отказ от разверстки,свобода местного оборота, одним словом — нэп был дополнен отказом Ленина от ориентации на мировую революцию. Кое у кого зародились надежды на сдвиг, на эволюцию, на реформы. Жестокая расправа с кронштадтцами, да и наше благополучное пребывание в тюрьме подрывали всякие иллюзии. По-видимому, коммунисты решили экспроприировать наши идеи, авторов же их, меньшевиков, «бережно держать в тюрьме», как выразился Ленин в своей брошюре о продналоге.
Первая голодовка при нас была объявлена группой толстовцев, привезённых из провинции и взятых за участие в губернском кооперативном съезде. Они сидели уже пятый месяц без обвинения и допроса.
... В эту ночь в тюрьме произошли исключительные по жестокости избиения социалистов и анархистов. В Бутырки было введено свыше тысячи вооруженных людей, из которых многие были пьяны. <...> Особенно тяжёлые случаи происходили в Жок'е, где от испуга были случаи обморока, начались крики, визг, истерика, слышные на всю тюрьму. Чекисты, не смущаясь, входили в камеры раздетых женщин и стаскивали их с коек. Одну левую эсэрку били ручкой нагана по голове и окровавленную вынесли в сборную. Многих женщин тащили за волосы головой вниз по винтовой железной лестнице с третьего этажа. Все были в изодранном белье или наскоро накинутом сверху платье, с кровоподтеками на руках, с царапинами и ссадинами на всём теле.
... Но, по-видимому, скрыть факт ночного избиения и развоза невозможно; сведения о нём попали и в Европу, и Московский Совет вынужден создать коммунистическую комиссию для расследования бутырской истории. Нет сомнений, однако, что следствие подтвердит версию ВЧК и удостоверит, что старые социалисты и анархисты, женщины и больные избивали вооруженных до зубов и опьяневших от вина и крови чекистов и красноармейцев... Отрадно было узнать, что в Московском университете студенчество организовало собрание и даже манифестацию протеста против избиения в Бутырках. Луначарский ничего более остроумного не придумал, как закрыть университет и разослать на родину строптивую молодёжь.
Больше всего меня поразило, что среди чекистов почти нет коммунистов. В Чеку — да пустить нейтральных, беспартийных. И затем, — почему бы чекистам не записаться в партию? Оказывается, дело не так просто. Большинство чекистов — простой народ, чёрная кость. Они ничем не отличаются от городовых и жандармов, — только помоложе и пограмотнее. А многие ли из рядовых полицейских старого режима занимались политикой, входили в Союз Русского Народа или Михаила Архангела? Только наиболее ретивые и наиболее способные. Так и здесь. Судьба этих крестьянских сыновей и подгородных мещан сложилась так, что на долю их выпала служба в Чеке. Это — профессия, занятие,служба, — не больше.
К партии, к коммунистам у большинства чекистов сложилось отношение почтительное и боязливое, как к господам, барам — а в глубине души царило к ним равнодушие или недоброжелательство. Когда в комендантскую пришли звать на собрание коммунистов, из двадцати присутствующих только двое поднялись и ушли, а кто-то из «кандидатов» даже выругался по матушке.
Из знакомых по тюрьме чекистов, — а их я подсчитал до 45 человек, — всего было 2—3 рабочих. Они были одеты победнее, не по-солдатски, как обычно, просили у нас почитать книжечку, но держались в стороне от нас, заключённых. Остальные были крестьянские дети, восемнадцатилетние парни, выросшие в годы гражданской войны, не знающие другого режима, кроме коммунистической диктатуры, — малограмотные и незлобивые парни.
— Нет, — говорил орехово-зуевский ткач, —для нас эти европейские порядки, свободы, демократии не годятся. Наш брат рабочий и крестьянин — тёмный человек, и всякая контрреволюция его легко обойдёт с тыла. Нет, нам и национализацию промышленности надо сохранить в руках, чтобы не поддаваться капиталу. Мы и так с этим нэпом слишком далеко зашли. Нам, передовым рабочим, надо держать диктатуру крепко и никому власти не сдавать.
Тюрьма была больше в курсе новостей русской и европейской жизни, чем многие и многие на воле. Но какая бедная была политика в декабре 1921 года по сравнению с весной! Тогда Кронштадтский мятеж как бы освежил атмосферу, был объявлен нэп; устами Ленина было признано банкротство идеологии и практики коммунизма. Это многое предвещало и заставляло политическую мысль искать впереди перспективы. Сейчас, спустя восемь месяцев, привычное русскому человеку ощущение тупика более, чем когда бы то ни было, определяло политическую обстановку. Явно обозначился декаданс коммунизма. Упорно отказываясь дать за экономической реформой реформу политическую, режим гнил на корню, удобряя почву для грядущего Бонапарта.