Все, кто хоть раз заглянул за

край, возвращаются другими

1.ТОЧКА НЕ ВОЗВРАТА

Город засыпал странным, тревожным сном. Pajero, тяжёлый и неповоротливый на мокрой дороге, тяжело вздыхал на подъёмах. Запотевшие стёкла превращали мир за окном в акварельное пятно: расплывчатые огни порта, чёрные силуэты кранов, похожие на скелеты доисторических птиц, и вездесущий туман, который цеплялся за фары живыми клочьями.

Александр ехал почти на ощупь. Знакомые повороты всплывали из белой мглы внезапно, заставляя крутить руль резче, чем хотелось. В голове стучала одна мысль: Как я вообще здесь оказался?

Дорога пошла на спуск, огибая крутой склон. Справа зияла чёрная прорва – обрыв к воде. Александр прибавил газу, чтобы вырваться из этой молочной тюрьмы. Pajero рыкнул и рванул вперёд.

Именно в этот момент туман на обочине колыхнулся и расступился. Словно сама ночь сделала шаг навстречу. Тень. Прямо перед капотом. Стояла посреди дороги, раскинув руки.

– Чёрт! – Александр вдавил тормоз в пол, выкрутил руль.

Шины завизжали на мокром асфальте. Удар был страшным, глухим, будто били по полому ведру. Тело ударилось в левый бок капота и отлетело в темноту. Pajero, высокий и неустойчивый, пошёл в занос, пробил низкое ограждение и с грохотом рухнул на капот среди кустов облепихи. Бес вылетел из машины через лобовое стекло и застрял среди кустов. Наступила тишина.

Он очнулся и увидел, что его тело парит в воздухе. Рядом, еще она фигура подымалась в верх. Алексей Приморский. Бледный, с огромными глазами, полными немого ужаса.

– Я виноват в вашей смерти. Простите меня.Это я сам бросился под машину.

– Нет, парень, это я… я не справился, не удержал руль… – попытался было возразить Бес. В это время над ними начал разгорался белый свет.

– Это неважно. Я хотел уйти из этой жизни. Я устал. От издевательств и смеха одноклассников, материнского хамства в пьяном виде, отцовских денег. Я хочу покоя.

Бес увидел школьный коридор. Удар в спину Алексея, рассыпающиеся учебники и хохот: «Приморский! Папаша в Токио на «Порше» катается, а ты тут как бомж подзаборный!».

Большая, стерильно-чистая квартира с панорамным видом на усыпающийся огнями залив. И абсолютная, давящая тишина. Только гул дорогого холодильника. Тяжёлый, сладковатый запах коньяка из полутьмы маминой спальни. Её заплаканное лицо в дверном проёме: «Ты весь в него… Такой же холодный, расчетливый…».

Экран «Нокии» в темноте. СМС: «Твоего папу в Москве видели. Он теперь олигарх. А ты – его позор. Сделай всем одолжение. Исчезни».

– Не хочу возвращаться туда…я всем все простил – говорил Алексей и указал на свое тело, которое лежало на земле в низу

– Вы должны вернуться в мое тело. Я устал и у меня нет сил прожить свою жизнь. И ... Алексей начал удаляться в сторону света, а Беса потянуло в тело на земле.

–Но я не могу украсть твою жизнь, она бесценна!!! –прокричал Бес.

–Если кто то будет счастлив в моем теле, этого достаточно - устало ответил Алексей и он и его голос растворились, унося остроту боли, оставляя лишь тихую, бесповоротную пустоту. А потом была тишина. И тьма.

Несколько часов до этого.

Туман над Золотым Рогом был не стихией, а состоянием. Он впитывал звуки и стирал границы, превращая ночной Владивосток в набор призрачных огней. Где-то за этой молочной пеленой спали, укутанные в бархат осенней ночи, могучие кедры на склонах сопок, чернели зубчатые скалы Елены и дышало огромное, невидимое море – Тихий океан. В Приморье красота была такого размаха, что подавляла, напоминая о вечности, где человеческая жизнь – лишь миг, случайная искра в тумане. В таком тумане всё было возможно. И всё было безнадёжно.

В душном зале «Водник», пахнущем потом, льняным маслом и вековой сыростью бетона, Александр Волгин по прозвищу Саша-Бес туго перематывал кисти шестнадцатилетнему кадету из Находки.

Зал был памятником ушедшей эпохе: высокие потолки с облупившейся советской синей краской, по стенам – пожелтевшие плакаты с силуэтами боксёров и лозунгами, которые уже никто не читал. Окна, похожие на бойницы, пропускали скупой свет октябрьского вечера и вид на ржавые краны торгового порта. Посреди зала висели на потускневших цепях несколько груш; одна из них, самая потрёпанная, была заклеена лейкопластырем – её били ещё отцы нынешних пацанов. Пол, когда-то покрытый жёстким борцовским ковром, теперь скрипел опилками, которые впитывали пот и кровь, но не могли победить запах плесени, пробивавшийся из углов. Это было не место для побед. Это был ковчег для тех, кому больше некуда пойти.

Мальчишка, красный от напряжения, битый час молотил по той самой, заклеенной груше, сбивая дыхание.

– Остановись, – хрипло сказал Александр, хлопнув его по плечу. – Ты не дрова рубишь. Бокс – это математика. Один точный удар стоит десяти тычков. Понял?

– Понял, дядя Саша.

– Тренер, – поправил Александр без злости, глядя поверх головы парня туда, где на стене темнел квадрат от снятого когда-то портрета. – Иди домой. Завтра без опозданий.

Когда зал опустел, из кабинета вышел Виктор Саныч, старший тренер, лицо которого напоминало потрескавшуюся от времени глину.

– Бес, что решил? Говорят, ставку-таки пробили. Три оклада. Бабла на ремонт и оборудование дадут. Будем пацанов собирать.

Александр потянулся за старой косухой, висевшей на гвозде.

– Не знаю, Виктор Саныч. Кому сейчас этот бокс нужен? Все на рынках, в кооперативах вертятся. Мечтают не о поясе, а о джипах японских.

– Вот потому и нужен! – тренер стукнул кулаком по столу, зазвенели стаканы. – Чтобы не забыли, кто они! Чтобы хребет не гнули. Ты же у нас Бес. Так покажи, где настоящая сила.

– Сила? – Александр горько усмехнулся. – Сила в деньгах теперь, а должна быть в правде.

– Вон, Приморский тот, Алёшка… – вспомнил Виктор Саныч. – У отца, слышно, бизнес по всему Дальнему Востоку. А парня в школе как скотину травят. И что? Деньги не помогли.

– Значит, ему твоя наука нужнее других, – упрямо гнул своё старик. – Он сегодня не пришёл. Съезди, проверь. Тренер не только в зале.

Бес молча кивнул и вышел в промозглую октябрьскую ночь.

Его старый праворульный Mitsubishi Pajero цвета «мокрый асфальт» ждал у обочины. Машину он три года назад купил у моряка с парома «Михаил Шолохов». Она была верной, как пёс: возила товары с рыбного рынка, пассажиров до Находки, а теперь – пацанов из секции на выездные спарринги.

Он сел за руль, завёл мотор. Двигатель заурчал ровно, привычно. Александр откинулся на спинку сиденья, глядя в туман. Мысли пришли сами – те, что всегда приходили в минуты тишины.

Воронеж. Семь лет жизни, которые стали для него настоящим чудом.

Он вспомнил, как в десять лет, тощий и вихрастый, стоял в кабинете директора детдома и смотрел на незнакомых людей исподлобья. Она – учительница, с мягкими руками и тихим голосом, пахла яблоками. Он – военный, подполковник, с выправкой, от которого пахло кожей и табаком. Они забрали его. Увезли в Воронеж.

Старая квартира с высокими потолками, мамины пироги, отцовский одеколон. Своя комната – впервые в жизни. Мать учила его читать, садилась рядом, поправляла волосы. Из всей литературы он полюбил только одну книгу – «Повесть о настоящем человеке». Перечитывал до дыр.

Отец водил в спортзал. Старый, пропахший потом зал. «Бокс – это не про то, чтобы бить, – говорил он, перематывая ему кисти. – Это про то, чтобы держать удар». Он держал. До семнадцати лет держал.

А потом был звонок. Ночной, казённый голос: «Автокатастрофа. Погибли мгновенно».

Он не помнил, как хоронил. Как стоял у гробов. Как на поминках какой-то пьяный родственник ляпнул про «сиротку». И он ударил. Впервые в жизни по-настоящему, со всей болью. Разбил лицо в кровь, разнёс посуду.

После похорон друзья разбежались. Институт провалил – не до учёбы было. Лежал на диване, смотрел в потолок, слушал тишину. Армия стала спасением – там не надо думать. Учебка, потом ........., элитная часть. Два тяжелых года железного порядка.

Вернулся в пустую квартиру. Пил. Работал охранником. Пока однажды не зашёл в тот самый зал, куда отец водил его мальчишкой. Снял куртку, попросил перчатки. И пошло.

Он гонял себя до изнеможения. Бокс стал единственным языком, единственным способом говорить с миром. Титулы, бои, переломы. К тридцати годам – пояс чемпиона и пустота внутри. Та самая, что поселилась после гибели родителей, никуда не делась.

Предложение из Хабаровска – тренером – пришло вовремя. Надоело бить, захотелось учить. Два года в Хабаровске пролетели незаметно. А потом позвонил Виктор Саныч: «Здесь зал есть. Пацаны есть. Приезжай».

Он приехал. Три года уже живёт во Владивостоке. Тренирует чужих пацанов. По ночам вспоминает Воронеж, мать с отцом и ту жизнь, которая могла бы быть.

– Хватит, – сказал он вслух. – Работать надо. И вдавил педаль газа.

Новая жизнь

Он очнулся от монотонного писка. Открыл глаза. Белый потолок, жёлтая лампа. Больница.

Попытался приподняться – и замер. Тело было лёгким, каким-то ватным, чужим. Он поднял руку. Длинные тонкие пальцы, узкое запястье. Ни шрамов, ни мозолей. Он хотел сжать кулак по привычке – и почувствовал, как пальцы обхватывают пустоту. Раньше костяшки были в твёрдых мозолях, кулак – как чугунная гиря. Сейчас это была мягкая, беззащитная ладонь.

Паника, холодная и цепкая, сжала горло. Он сел. Напротив висело зеркало.

На него смотрело чужое лицо.

Алексей Приморский. Бледный, с фингалом под глазом, с огромными тёмными глазами. В глазах немой вопрос, не ужели это правда?

Бес сидел, не двигаясь. Слёзы – не его, не Алексея, а их общие – текли по чужим щекам. Это был плач по двум умершим жизням. И благословение на одну, новую.

Он медленно вытер лицо мягкой ладонью. Леденящий шок уступал место невероятной, титанической тяжести ответственности. Ему доверили. Дали в долг. Самое дорогое в мире –жизнь и будущее. А доверие надо оправдывать.

– Хорошо, – прошептал он в тишину палаты. – Я использую твою жизнь на благо другим и стану достойным человеком, что бы ты мной гордился.

Он снова взглянул в зеркало. В глаза Алексея Приморского. Теперь в них не было вопросов. Не было и отчаяния их прежнего хозяина. Теперь в них горел знакомый, стальной огонь.

Дверь в палату скрипнула.

В проёме застыла женщина. Дорогое меховое пальто нараспашку, под ним – мятое платье. Она была небрежно прекрасна и ужасно пьяна. Лицо, хранившее следы былой утончённости, сейчас было опухшим, с размазанной тушью.

– Лёшенька… – её голос, хриплый от сигарет и слёз, сорвался на шёпот. Она сделала шаг и едва не упала, ухватившись за кровать. От неё пахло «Столичной» и духами «Шанель». – Живой… Господи… Я думала…

Она не бросилась к нему. Медленно подошла. Её рука, дрожа, коснулась его лба, потом щеки. Жест был отстранённым и болезненно нежным.

– Прости… – выдохнула она, глядя куда-то мимо. – Я не… опять. Но… папа прислал своего человека. Лучшие врачи… всё будет…

Бес-в-теле-Алексея смотрел на неё и начинал понимать, что это мать. Он видел не просто женщину. Он видел катастрофу. Разрушенную мужем, водкой, собственными слабостями. И часть той холодной ярости, что копилась в нём, теперь обратилась и на неё. И на того, чьи деньги были здесь единственным проявлением любви.

Он медленно поднял свою руку – тонкую, детскую – и накрыл её ладонь. Она вздрогнула.

– Мама, – сказал он. Голос был тихим, голосом Алексея, но в интонации стояла сталь. – Всё в порядке. Я здесь. И я тебя люблю. Теперь всё будет по-другому.

Она отшатнулась, впервые вглядываясь в его лицо. В его глаза. Там не было страха, растерянности её сына. Там была спокойная, взрослая решимость.

– Ты… – она протрезвела на секунду. – Ты какой-то другой.

Он подошёл к окну. Туман над заливом начинал сереть, уступая место рассвету. Там был город, сломавший её сына. И край, носивший егоновую фамилию.

– Все, кто хоть раз заглянул за край, возвращаются другими, – тихо сказал он.

Александр Волгин, по кличке Бес, погиб на том обрыве. Алексей Приморский, затравленный мальчик из золотой клетки, умер под колёсами его машины.

У окна стоял кто-то третий. С чужим именем, железной волей, жаждой на жизнь и привилегией на власть. И всем этим надо было научиться пользоваться.

Он сжал пальцы в кулак. Слабый, подростковый кулак. Но уже знающий свою силу. Первая жизнь закончилась. Вторая только начиналась.