Глава 1. Интерфейс и пустота

Философии нет. Есть только философские фанфики.

– В нас кто-то живёт, – думал Глен, студент последнего курса филфака Карлова университета в Праге, выводя карандашом геометрические фигуры в тетради для конспектов. – И этот «кто-то» выживает из ума.

Линии пересекались, складывались во фракталы, будто чертёж категорий рассудка, наложенный на схему микрочипа. За окном аудитории Прага моросила дождём, который не мочил, а рендерил реальность. Мокрая брусчатка отливала неоновой сеткой, а над Влтавой плыли голографические вывески, синхронизированные с ритмом университетских серверов.

Глен откровенно скучал.

Молодой профессор читал лекцию о понятии трансцендентальности Канта. Читал старательно. С наигранной жестикуляцией, под соответствующее выражение лица и отточенные обороты речи. Всё было безукоризненно, слишком безукоризненно. Глянцево. Возможно, поэтому и не цепляло. Профессор то ли был слишком молод для трансцендентальности, то ли вовсе не понимал, в чём она заключается. Его голос звучал как идеально сжатый аудиофайл: без помех, без дыхания, без зазоров для мысли.

– Какой уже по счёту? – думал Глен, имея в виду философские курсы, которые он посещал в разных вузах Праги для более глубокого погружения в учение Канта о трансцендентальных уровнях истины. Он взялся писать магистерскую диссертацию на эту тему и собирал материал. И подумывал о своём личном философском гуру. Но – всюду одно и то же. Ухоженные молодые профессора или профессорессы в модных костюмах и платьях, со стильными причёсками, с мимикой и дикцией, отработанными на местных театральных курсах. Массовый тусовочный глянец под словечки, надёрганные из учебников по философии Канта, выученные наизусть и выдаваемые аудиториям, словно философские комиксы. Их регалии не помещались в рамки слайдов, а возрасты выглядели как опечатка в системе допуска.

– Всё, – подумал Глен, – это последний. Ловить тут нечего. Молоденьких профессоресс лучше воспринимать в клабе на дискотеке. Там они значительно интереснее. – Бубнил он себе под нос, вспоминая молоденькую «философирующую» даму из предыдущего университета.

Нарисовав в тетрадке симпатичную рожицу с высунутым языком подписал: «Трансценденция плюс. Философские фанфики».

– О! – воскликнул про себя Глен. Это же находка. Конечно – философские фанфики, что же ещё. С виду учёность, а на деле – фанфик, в котором мудрёное «фик» для разведённых на бабки «фанов».

Глен озаглавил свою тетрадь для конспектирования лекций по философии – «Философские фанфики» – и решил рассматривать современные философские мудрствования с университетских кафедр под иным углом зрения: филфанфическим. Последние минуты текущей лекции Глен был похож на старательного отличника. С самым серьёзным видом он что-то усиленно записывал в тетрадь. Со стороны можно было подумать о серьёзной интеллектуальной работе над услышанным материалом здесь и сейчас. Но – как бы не так! Глен составлял план посещения всех имеющихся в городе философских курсов. Теперь у него была цель. Что из всего этого получится, сказать трудно. Но Глену понравилось собственное чувство заинтересованности. Как-то иначе заиграла в его представлениях имеющаяся философская «тусовка». Он увидел в ней рациональное зерно для себя и решил его извлечь. В его сознании лекция перестала быть потоком слов и превратилась в интерфейс. Он начал считывать не смыслы, а архитектуру их подачи.

Вечером он отрывался в пражском клубе Karlovy Lázně со своей никогда не унывающей спутницей Лидией. Она любила и умела танцевать, а Глену нравилось в этот момент быть рядом с ней. Некоторое время назад Лидия официально работала танцовщицей в одном из самых богатых ночных клубов Праги. Но, как она объяснила Глену, когда он её окунул в философские миры, танец – её философия, её трансцендентальный дуализм, смеялась она, смешно коверкая труднопроизносимое слово, а не ремесло. Лидия не смогла разменять свою философию на ремесло и покинула заведение, в котором несомненно преуспевала. Она поступила в Пражский институт культуры и работала в турецкой кофейне неподалёку от съёмной квартиры Глена.

Лидия так самозабвенно грузилась в танце, что вокруг складывалась атмосфера какого-то потустороннего танцевального дэнсингпанка. Да и сама она становилась слегка нереальной. Её движения оставляли в воздухе шлейфы, похожие на следы от медленной выдержки камеры. Бас вибрировал в грудине Глена, синхронизируясь с пульсом, и на мгновение стены клуба раздвигались, обнажая каркас из света и геометрии. То же самое происходило с ним и в постели, когда они отправлялись на квартирку к Глену после отрывной танцевальной ночи. Каждые выходные они проводили таким образом, за очень редким исключением. У Глена были и другие девушки, а у Лидии другие парни, но, удивительно, связь с Лидией не только не прерывалась, а лишь крепла. Глен, после каждой бурной вечеринки и объятий Лидии, чувствовал, что она нравится ему всё больше и больше. Чем-то она превосходила всех красоток и не очень красоток Глена. Да и Лидия тоже всегда возвращалась к Глену, какой бы ни подворачивался ей красавец в текущий момент. Они не требовали друг от друга ничего. Глен и Лидия понимали и чувствовали друг друга. Хотя, казалось, смышлёный и целеустремлённый парень, увлекающийся трансцендентальным дуализмом Канта, вряд ли сможет испытывать серьёзные чувства к легкомысленной, любящей тусовки и танцы пражской блондинке.

После бурных любовных утех они, как правило, нежились в постели, пили потрясающий кофе, который так умела заваривать только Лидия. Глен сыпал весёлыми философскими афоризмами, а Лидия задорно смеялась и целовала его без устали. Им было хорошо вдвоём. Глен в шутку называл Лидию – «Моя трансцендентальная штучка». Лидии это нравилось, и она в ответ называла его – «Мой ненаглядный Кантик». И они весело смеялись друг над другом. В пара́х от горячего кофе на стекле окна выступали узоры, напоминающие схемы эстетики постмодерна, а за окном Прага гудела, как отлаженный механизм, в котором древние колокола спорили с серверными кулерами.