ПРОЛОГ

Ливийская пустыня, 1987 год.

Песок плавился под раскалённым солнцем, будто сама земля пыталась избавиться от своих обитателей. Взрослые прятались в тенях полуразрушенных стен, дети играли в костях своих погибших отцов. Мальчику, прижавшемуся к грубо сложенным камням, было всего одиннадцать. Его звали Мурад, и в этот день он впервые увидел, как разлетаются на куски человеческие тела.

Город Эз-Завия бомбили по ошибке, так позже скажут. Ошибка произошла по приказу "сверху". Мальчик не знал, кто эти "они", но запомнил их: в форме, с блестящими значками, улыбками, которые ничего не значили. Улыбки, под которыми прятались приказы убивать.

Его мать умерла мгновенно, в тот момент, когда металлический шрапнель пробила ей грудь. Отец, ветеран революции, бросился её прикрывать. Мурад, живой, остался один, среди развалин, дыма, женского крика, сочащейся крови. Он кричал, но его голос тонул в реве самолётов.

Через несколько часов к выжившим подошёл офицер службы безопасности, высокий мужчина в безупречной форме. Он похлопал Мурада по плечу, и с лицом, в котором не было ни боли, ни сожаления, сказал:

– Ты теперь сын республики. Она твоя мать.

Мурад не знал, что такое республика. Он знал только, что мать мертва, отец истекает кровью, а незнакомцы забирают их тела, не задавая вопросов.

В тот день он поклялся: когда вырастет, он построит такую страну, где подобное никогда не повторится. Или, если это невозможно, он сожжёт ту, что есть вместе с теми, кто её защищает.

Годы спустя, в стеклянных коридорах дипломатии, в маске спокойствия, он всё ещё слышал тот детский крик. И тот офицер, он его нашёл. И заставил умолять о пощаде.

Но пощады не было. Потому что республике, как и самому Мураду, не нужна жалость.

Глава 1. Смерть во имя республики

Два человека, закутанные в традиционные ливийские джеллабы, расшитые золотом по вороту и рукавам, словно тени, бесшумно проскользнули в кабинет консула. Вечерний сумрак, проникавший сквозь плотные портьеры, окутывал помещение таинственной дымкой, придавая происходящему зловещий оттенок. Мурад Аяд, мужчина средних лет, с изрезанным морщинами лицом, и решительным взглядом, горевшим сейчас тихим огнем беспокойства, бросил взгляд на массивные золотые часы, украшавшие его запястье. Время безжалостно тикало, отсчитывая секунды, которые могли стать последними. Его ухоженные руки, выдававшие его высокое положение, крепко сжали ключ от кабинета, который он не хотел бы сейчас держать в своих руках. Он шумно выдохнул, выпустив вместе с воздухом напряжение последних дней, и произнес глухим, сдавленным голосом: – Начали! Да поможет нам Всевышний!

Мурад приблизился к массивной стене, на которой возвышался старинный сейф, как каменный страж, хранящий свои тайны веками. Его металлическая поверхность, покрытая патиной времени, тускло поблескивала в полумраке кабинета, словно отражая его тревогу. Мурад уверенно набрал сложный шифр, выученный им наизусть, и механизм замка отозвался глухим щелчком, нарушившим тишину. Тяжелая дверца отворилась, открывая взору несколько полок, забитых плотными стопками документов. Бумаги, перевязанные пожелтевшими лентами, казались свидетелями давно минувших событий, шепчущими о секретах, которые лучше было похоронить.

Не теряя ни секунды, Мурад принялся выхватывать папки, швыряя их на пол. Его движения были резки и порывисты, словно он пытался вырвать душу из этих документов. Толстые тома с шуршанием рассыпались, образуя хаотичную груду, словно разрушенные мечты и надежды. Он лихорадочно перелистывал страницы, сканируя строки в поисках нужной информации, той самой информации, которая могла погубить его, если попадет не в те руки. Его лицо выражало крайнюю сосредоточенность, каждое движение было продиктовано бешеной спешкой. Найдя искомое, он безжалостно скомкал найденные листы, сминая их в плотный, комковатый шар. Достав из кармана зажигалку, Мурад чиркнул колесиком, и маленький язычок пламени жадно лизнул край бумаги, пожирая ее. Огонь, разгораясь, затрещал, пожирая секретные документы, как голодный зверь, уничтожающий улики прошлого, стирая следы своих преступлений.

В тени, в углу кабинета, Хаким Газали, его верный подельник и, пожалуй, единственный настоящий друг, нервно переминался с ноги на ногу. Его руки, как и положено шифровальщику, были скрыты грубыми холщовыми перчатками, скрывающими следы, а возможно, и дрожь, пробиравшую его до самых костей. В отличие от Мурада, сосредоточенного, хладнокровного, расчетливого, Хаким казался на пределе, на грани нервного срыва. Мурад продумал все до мелочей: перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев; запасная темная одежда, чтобы слиться с тенями в машине; крепкий металлический лом, его смертоносный инструмент – все необходимое лежало в заранее подготовленной сумке, ожидая своего часа. Они действовали как слаженный механизм, каждый знал свою роль, каждый шаг был выверен до мельчайших деталей. Казалось, они репетировали эту операцию тысячу раз, доводя до совершенства. Их план, по мнению Мурада, был безупречен, и он не допускал даже мысли о провале, о том, что что-то может пойти не так.

Мурад притоптал разгорающийся костер, превращая остатки документов в серый пепел. Хаким, повинуясь немому знаку, достал из своего рюкзака невзрачную коробку из-под обуви. Внутри, бережно уложенные, лежали брикеты пластида, смертоносной взрывчатки, соединенные с детонатором и миниатюрным часовым механизмом. Взрывчатку Хаким приобрел через своего знакомого военного, Илью. Это был пластид, смертоносная субстанция, запечатанная в тусклые серые брикеты, с отчетливым запахом, напоминающим смесь старой резины и пыли. Он хранил коробку в подвале своего дома, тщательно спрятав ее за горой мешков с цементом, боясь, что кто-то ее обнаружит. Каждый раз, когда Хаким спускался в подвал, чтобы проверить состояние взрывчатки, его охватывал леденящий душу страх, чувство, что он держит в руках орудие, способное вмиг разрушить не только здания, но и человеческие жизни. Эта мысль одновременно ужасала и завораживала, даря ему странное ощущение власти, которое он никогда прежде не испытывал. Власть над жизнью и смертью. И сегодня этот смертоносный инструмент должен был быть применен.

Хаким, словно в замедленной съемке, до сих пор помнил свою первую и единственную встречу с Ильей, тем изможденным прапорщиком, чье лицо давно избороздили глубокие морщины, словно карта прожитой им тяжелой, изнурительной жизни, полной лишений и разочарований. Уставший от нищенской зарплаты, едва хватавшей на прокорм его большой семьи, от вечного безденежья и унизительного пренебрежения со стороны надменного начальства, для которых он был лишь безликим винтиком в огромном, бездушном механизме, расходным материалом, который в любой момент можно заменить, не задумываясь. Илья, недолго думая, согласился продать взрывчатку за солидное вознаграждение, которое могло бы хоть немного облегчить его убогое существование, позволить ему купить детям новую одежду к школе или отложить немного денег на их будущее образование, о котором он так мечтал. В его запавших, потухших глазах Хаким увидел ту же всепоглощающую безысходность, ту же отчаянную решимость, что и в своих собственных, словно они были братьями по несчастью, скованными одной цепью, обреченными на вечные страдания. Оба они шли на отчаянный шаг, движимые непреодолимым желанием вырваться из замкнутого круга нищеты и бесправия, в котором они оказались, не видя иного выхода, хватаясь за последнюю возможность. Для них это был единственный способ хоть что-то изменить в своей жалкой жизни, доказать себе и другим, что они чего-то стоят в этом мире, пусть и ценой нарушения закона, предательства воинской присяги, о которой Илья уже давно забыл. Теперь, когда взрывчатка была у него, на Хакима навалилась еще большая ответственность, словно на плечи опустился неподъемный каменный груз, раздавливающий его своей тяжестью, лишающий его сил и воли. Он должен был использовать ее с умом, чтобы достичь поставленной цели и, самое главное, избежать ненужных жертв, хотя он прекрасно понимал, что без кровопролития вряд ли обойдется. Впрочем, в его искаженном, отравленном ненавистью сознании понятие «ненужные» жертвы уже давно потеряло свой смысл, размылось и потеряло всякую ценность, превратившись в пустой, ничего не значащий звук.

Мурад, с ювелирной точностью, достойной лучшего швейцарского часовщика, аккуратно взял в руки взрывное устройство, ощущая его леденящую тяжесть в своих ладонях, и установил таймер ровно на четыре часа. Оставалось совсем не долго до взрыва, до возмездия. Теперь, в кабинете, пропитанном едким запахом жженой бумаги, дешевой краски и липкого страха, Хаким отчаянно пытался подавить нарастающие угрызения совести, которые скреблись в его душе, словно голодные крысы, грызущие его изнутри, не давая ему покоя, терзая его разум. Он чувствовал, что все происходящее было ужасной ошибкой, что они совершают преступление, за которое им придется заплатить самую высокую цену. Но пути назад уже не было, они перешли Рубикон, сделали свой выбор, и отступать было поздно. С усилием сжав баллончик с красной краской в трясущейся руке, он ощутил обжигающий холод металла, словно прикоснулся к самой смерти, предчувствуя скорый конец, который ждал их всех. В горле пересохло, словно в пустыне, ком сдавил грудь, мешая дышать, словно чья-то невидимая рука сдавила его горло стальной хваткой, пытаясь задушить. Он принялся судорожно разрисовывать стены кабинета грубыми, кривыми буквами, выводя антиливийские лозунги, выкрикивая их шепотом, словно проклиная самого себя, словно пытаясь убедить себя в том, что делает правильное дело, что он борется за свободу, за светлое будущее своего народа, в которое он уже давно не верил. «Каддафи – пес!», «Свободу Ливии!», «Кровь за кровь!». Каждое слово, нанесенное дрожащей рукой на стены, должно было стать последней искрой, способной поджечь пламя восстания, которое они так долго ждали, но которое так и не разгорелось, погребенное под гнетом деспотии и обмана.

Второй мужчина, молча, без единого слова, перебирал документы в столе, выхватывая фотографии Муаммара Каддафи и его ближайших соратников. С яростным рыком, вырвавшимся из самой глубины его души, из самой преисподней, он рвал их на мелкие клочки и безжалостно бросал в уже догорающий костер, словно пытаясь уничтожить прошлое, сжечь все, что связывало его с ненавистным режимом. Они работали слаженно, в тишине, понимая друг друга без слов, лишь обмениваясь короткими взглядами, полными ненависти и отчаяния, словно они связаны невидимыми нитями. Каждый жест, каждое движение были отточены до автоматизма бесчисленными репетициями, превратившими их в хорошо отлаженную машину смерти, готовую взорваться в любой момент. Только шипение баллончика с краской, звук рвущейся бумаги и треск пожираемого огнем картона нарушали гнетущую тишину, нависшую над кабинетом, словно предвещая скорую гибель, предвещая неминуемую трагедию. Эта тишина была зловещей и пугающей, словно затишье перед бурей, предвещающей большие страдания. Хаким чувствовал, как мурашки бегут по спине, оставляя за собой леденящий след, предчувствуя неминуемую катастрофу, которая должна была произойти. Сегодня он сделал выбор, от которого зависела не только его жизнь, но и судьбы многих других людей, оказавшихся втянутыми в этот смертельный водоворот, в котором они все рисковали погибнуть, но это его уже не волновало.

Закончив с установкой взрывного устройства, Мурад Аяд с трудом вытер со лба пот грязной тыльной стороной ладони. Руки дрожали, несмотря на долгие недели подготовки и тщательное планирование, на то, что они делали. Провода и таймер, как ядовитые змеи, переплелись на металлической поверхности сейфа, превращая обычный предмет мебели в смертоносную бомбу, способную мгновенно разрушить все вокруг. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и с опаской посмотрел на часы. Время неумолимо поджимало, приближая их к страшной развязке, отсчитывая последние мгновения до трагедии. Он набрал номер начальника охраны консульства по внутреннему телефону. Каждый гудок отдавался эхом в пустом, пропахшем копотью и тревогой кабинете, словно предвещая скорую смерть, предвещая неотвратимую гибель.

Начальник охраны консульства Карим Хадид едва успел поставить чашку с обжигающе горячим кофе на стол, наслаждаясь его приятным ароматом, когда услышал настойчивый звонок внутреннего телефона, оборвавший его спокойствие, словно проклятие. Нахмурившись, он оторвался от просмотра утренней сводки новостей, на экране мерцали тревожные заголовки, предвещающие новые беды. Обычно в это время его никто не беспокоил, если, конечно, не происходило ничего чрезвычайного, что могло представлять опасность. Должно было случиться что-то серьезное, что-то, требующее его немедленного вмешательства, что-то такое, что могло лишить его жизни. “Хадид слушает”, – произнес он привычным, властным тоном, стараясь скрыть утреннюю раздражительность, вызванную навязчивым звонком, отрывом от важных дел. В голове промелькнула мысль о сломавшемся кондиционере, об очередной жалобе от недовольного сотрудника или о пропавшем документе. Он никак не мог предположить, что этот звонок не только прервет его размеренный рабочий день, но и навсегда перечеркнет его жизнь, превратив ее в ничто.

– Карим Хадид, прошу вас немедленно явиться ко мне в кабинет, – голос Мурада звучал жестко, в его интонациях не было места для возражений, никаких эмоций.

– Что-то случилось? – спросил Карим, стараясь говорить спокойно, но в его голосе сквозило напряжение, сквозь которое пробивалась тревога.

– Вы сами сможете убедиться в этом, когда придете, – ответил Мурад и положил трубку, обрывая связь.

И, не дожидаясь ответа, он положил трубку, оставив Карима в неведении, предвкушая предстоящую трагедию.

Хаким и Мурад, словно пляшущие в пламени безумия, продолжали свой разрушительный танец в кабинете, превратив его в настоящий ад, в поле боя, где царила анархия. С остервенением переворачивали массивные столы, швыряя их на пол с оглушительным грохотом, словно пытаясь уничтожить саму основу власти, стереть с лица земли все, что олицетворяло ненавистный режим. Бумаги, до этого аккуратно сложенные в стопки, словно непоколебимая армия, готовая к бою, теперь хаотично летали по комнате, словно листья, сорванные осенним ветром, укрывая пол слоем ненужных документов и разорванных приказов, превратив кабинет в настоящую свалку, в наглядное воплощение царящего вокруг хаоса, разрушения и смерти. Чернильные пятна, как кровавые потеки, расползались по беленым стенам, пачкая чистый холст, словно оставляя следы страшного преступления, словно сама ненависть, принявшая осязаемую форму, оставила свой кровавый отпечаток, навсегда запечатлев в этих стенах все свои злодеяния. Каждый удар, каждый бросок, каждый клочок бумаги, взмывающий в воздух, был выражением их многолетней, всепоглощающей ненависти к режиму, к подавляющей власти, к унижениям и страданиям, которые они испытали, к тем, кто сломал их жизни. Ярость кипела в их жилах, словно раскаленная лава, подпитывая разрушение, заставляя их продолжать этот бессмысленный, но такой желанный акт вандализма, эту отчаянную попытку вырваться из тисков, из оков деспотии, выплеснуть всю свою боль, все свое отчаяние, все свои мечты о свободе.