Глава 1. Сирены и кровь

Сначала был звук.

Не мысль, не боль, не имя. Только аварийная сирена, рваная и настойчивая, будто кто-то бил ложкой по пустой трубе прямо у меня в черепе. Она не возвращала к жизни. Она просто доказывала, что жизнь еще не закончилась окончательно и теперь требует подписи в журнале происшествий.

Я вдохнул.

Воздух вошел тяжело, с кислым привкусом перегретого фильтра и старой пластиковой гари. В груди сразу скребнуло, как наждаком по внутренней стенке. Второй вдох вышел короче. Значит, давление было не нулевое. Значит, я не лежал открытым мясом в вакууме. Хорошее начало для плохого дня.

Потом пришла боль.

Левый бок отзывался резко и глубоко, не порезом, скорее ударом. Шея держалась хуже. Стоило чуть повернуть голову, как в затылке вспыхнула белая вспышка, и я решил, что героические вращения подождут. Правая бровь была залита чем-то липким. Я дотронулся пальцами, растер между подушечками. Кровь подсохла, фонтаном не бьет. Не приоритет.

Приоритетом был воздух.

Я открыл глаза.

Надо мной висела не потолочная панель, а ее нижняя сторона, сорванная с креплений и перекошенная так, будто челнок кто-то сжал в кулаке, потом передумал и бросил. Аварийные полосы мигали красным. Между вспышками отсек проваливался в серую темноту, где каждый предмет становился подозрительно похож на человеческие руки. В углу плавали мелкие хлопья инея. Они медленно тянулись к правой стенке.

Нет. Не стенке. К тому, что раньше было правой стенкой.

Я заставил себя не дергаться. В аварии резкое движение почти всегда означает, что ты просто быстрее столкнешься со следующей проблемой лицом. Сначала учет.

Пальцы правой шевелятся. Левая рука с задержкой, но тоже шевелится. Ноги на месте. Боль в голени есть, спазмов нет. Кровь с лица уже не течет. Пульс слишком частый. Дыхание рваное. Холод под комбинезоном. Воздух уходит.

Где?

Пространство ответило само, выкатив в поле зрения полупрозрачный прямоугольник.

[Оператор жив]

[Локальная среда: Нулевая Зона]

[Статус: аварийное пробуждение]

[Класс: Мусорщик]

[Уровень: 1]

[Контур атмосферы: критический]

Я моргнул. Окно осталось.

Прекрасно. Галлюцинации теперь тоже работают по форме. Везде бюрократия.

Глюк после удара мог подарить свет, шум, чужое лицо или старую вину. Но глюк редко начинает с такой служебной деловитости. Класс. Уровень. Локальная среда. Будто поверх разбитого челнока кто-то натянул чужие правила и первым делом решил объяснить мне не где я, а кем теперь числюсь.

Нулевая Зона чего? Почему Мусорщик? Откуда взялся первый уровень, если я еще даже не встал на ноги?

— Рик Стоун, — произнес над головой динамик, захлебнулся статикой, кашлянул треском и все-таки собрал голос. — Если вы способны ругаться, моргните два раза. Если не способны, это резко ухудшит качество нашего диалога.

САРА.

Система Автономного Распознавания и Анализа. Бортовой диагност, аварийный ассистент, голосовая заноза в штатном расписании. В нормальном рейсе ее можно было терпеть, потому что она быстро считала, точно видела и редко ошибалась. В ненормальном — потому что других вариантов не осталось.

Я сглотнул. Горло дернуло сухой болью.

— Давление в отсеке, — сказал я.

Собственный голос прозвучал так, будто его вытащили из вентиляции и забыли почистить.

— Падает, — ответила САРА. — Медленно, зато с завидной последовательностью. Три повреждения малого класса, один подозрительный перепад в сервисном контуре, сорок шесть процентов датчиков недоступны. Рекомендую стандартный аварийный протокол.

— Коротко.

— Закрыть носовую переборку. Отсечь поврежденный сектор. Перейти на резервный дыхательный баллон. Дождаться восстановления внешнего канала.

Прослушав это, я посмотрел на перекошенную панель над собой и почти рассмеялся. Почти. Бок быстро объяснил, что юмор сегодня обойдется слишком дорого.

— Пока мы здесь изображаем организованную катастрофу, объясни мне Нулевую Зону.

— Полезный ответ или честный?

— Сначала полезный.

— Данных мало. Метка сектора не из штатной навигации челнока.

— То есть?

— То и есть. Либо внешний удар отразился на бортовых записях, либо мы уже внутри среды, которая считает себя важнее навигации. Класс и уровень идут из того же слоя.

— Значит, это не удар по голове?

— Если это удар по голове, он подозрительно хорошо знает терминологию.

— Внешний канал есть?

Пауза вышла короткой, но достаточно выразительной.

— Нет.

— Носовая переборка живая?

— Привод отвечает.

— Я спрашивал не про его самооценку.

На секунду кроме сирены стало слышно тонкое шипение. Оно тянулось сзади, из-под сервисного блока, но сирена пыталась убедить меня, что главная драма происходит у дальнего корпусного шва.

— Механическое состояние переборки не подтверждено, — сказала САРА уже суше.

— Значит, нет.

Я попробовал сесть.

Мир сначала ушел вправо, потом вниз, потом вернулся с явным нежеланием продолжать знакомство. Пришлось упереться локтем в пол, переждать черные пятна и только после этого подтянуть ноги. Под ладонью хрустнули осколки прозрачного пластика. Где-то внизу, теперь сбоку, болтался сорванный аварийный ящик. Из него торчала упаковка коагулянта, обрывок крепежной ленты и пустое место, где должен был лежать нормальный набор для герметизации.

Конечно. Нормальные наборы умирают первыми. Это их вклад в безопасность.

— Рик, — сказала САРА. — Ваша моторика ухудшается. Вероятность сотрясения высокая. Время до критического падения кислорода при текущей утечке…

— Не сейчас.

— Я как раз сейчас…

— Число.

— По грубой оценке: девять минут до выраженного когнитивного провала, четырнадцать до потери сознания, если не увеличится разгерметизация.

— Не преувеличивай.

— Великолепный приказ. Передам физике окружающего пространства.

Я пополз к сервисному блоку.

Иней на полу подсказал больше, чем вся нарядная диагностика. Тонкая белая дорожка лежала не у дальнего шва, а вдоль линии вторичного смесителя. Там, где дыхательный контур гнал воздух через запасной фильтр, теперь дрожала рваная кромка. Не большая дырка. Но грязная. Неправильная. Такая, которую датчик любит читать не как пробоину, а как погрешность данных.

Сирена орала на весь корпус. Воздух уходил через кишки.

Я добрался до панели, зацепился пальцами за край и дернул. Крышка не поддалась. Еще раз. Ничего. Третий рывок отозвался в боку такой болью, что изо рта вылетел короткий хрип.

— Привод панели заблокирован, — услужливо сообщила САРА.

— Спасибо, я бы не догадался.

— Всегда рада украсить ваш путь к выживанию полезной информацией.

На полу нашелся обломок фиксатора от кресла. Толстый, с острым краем. Не инструмент, но инструментом часто становится то, что еще не успели выбросить. Я подсунул его в щель, навалился плечом и провернул. Металл завизжал. Крышка подалась на палец, потом на ладонь, потом сорвалась сразу и ударила меня по предплечью.

За ней шипело.

Тонко. Зло. Уверенно.

Отвод вторичного смесителя лопнул у основания. Полимерную гильзу повело, кромка раскрылась неровной рыбьей пастью, а вокруг уже наросла бахрома инея. Если перекрыть носовую переборку, как советовала САРА, я бы оставил этот контур работать под нагрузкой и просто потерял остаток давления. Если перейти на резервный баллон, пришлось бы сначала достать сам баллон, а он, судя по металлическому стуку снизу, сорвался и теперь висел где-то в нижнем отсеке на одном честном патрубке.

— Штатный протокол не уместен.

Красивые вещи при аварии особенно часто оказываются изощренной формой издевательства.

— Протокол не учитывает скрытый пробой, — сказала САРА.

— Он его не видит.

— Теперь видит.

— После того как я ткнул тебя носом.

— У протокола нет носа.

— Вот в этом то и проблема.

Если САРА не врала, а в этом вопросе ей сейчас не было смысла врать, данные извне шли не от датчиков челнока. Значит, где-то поверх железа уже лежал другой слой. Он видел меня не как пассажира аварийного судна, а как новую единицу внутри некой Нулевой Зоны. Такая мысль плохо сочеталась с нехваткой воздуха, но игнорировать ее было еще глупее.

Если Система умеет назначать класс, она умеет и наказывать.

Я вскрыл аварийную кассету ремкомплекта. Внутри лежали две скобы, полоска герметика, мини-баллон полимерной пены и инструкция, которая начиналась с фразы «убедитесь, что поврежденный участок очищен и стабилизирован».

Я посмотрел на размороженный, дрожащий отвод.

— Убедился.

— В чем? — спросила САРА.

— Что инструкция писалась человеком, который никогда не трогал руками умирающее нутро механической конструкции.

Полимерная пена закрыла бы трещину быстро. И через несколько минут забила бы канал, потому что поток здесь рваный, грязный, с обратным подсосом. Скобы рассчитаны на целую гильзу. Герметик без жесткой подложки слезет или провалится внутрь. По учебнику мне требовался запасной отвод, чистый доступ, фиксационная рамка и хотя бы один техник с двумя здоровыми руками.

У меня был я. И мусор.

Я оглядел отсек короткими, экономными движениями. В углу под сорванной панелью валялся фильтрующий картридж. Вернее, его остатки — ребристая рамка, кусок сетки, две защелки. Я потянул за край. Сетка с треском вырвалась из пазов. Еще один рывок, и рамка осталась в руке. Теперь смотрелся как мусор, который даже мусором было сложно назвать.

Подойдет.

Я дотянулся до картриджа, выломал из него ребро жесткости и приложил к отводу. Не совпадало. Еще бы совпало. Нормальная деталь к ненормальной дыре подходит только в тренажерных симуляторах.

Зато ребро можно было развернуть поперек трещины. Если срезать край, завести под него герметик, посадить скобу под углом и вывести часть давления через мертвый диагностический капилляр, поток уйдет не в отсек, а обратно в контур. Не полностью. Не чисто. Но достаточно, чтобы не дать мне умереть.

[Рекомендация: использовать стандартный ремонтный рецепт]

[Материалы: недостаточны]

[Риск отказа: высокий]

— Да ладно, — прошептал я. — А я уже собрался устроить праздник сертификации.

— Ваш сарказм не улучшает газовый состав, — заметила САРА.

— Зато удерживает меня в сознании.

— Сомнительная медицинская методика.

— У нас теперь все сомнительное.

Я работал на дыхании.

Вдох — примерить ребро.

Выдох — срезать лишнее.

Вдох — прижать кромку.

Выдох — не материться слишком громко, потому что лишний воздух тоже ресурс.

Скоба соскочила два раза. На третий я зажал ее так, что пальцы почти перестали чувствовать металл. Кожа на костяшке лопнула, кровь полезла в герметик. Плохая примесь. Я стер ее рукавом, который и так уже не претендовал на чистоту, размял полоску герметика зубами и пальцами, уложил серую массу под ребро. Потом выдернул диагностический капилляр из мертвого порта и вогнал его в маленький зазор между трещиной и самодельной накладкой.

— Данный материал не предназначен для дыхательного контура, — сказала САРА.

— Он давно ни для чего не предназначен.

— Это не делает его пригодным.

— Зато, делает его свободным.

Я дернул скобу сильнее.

Где-то за стенкой глухо щелкнуло. Вибрация прошла по корпусу, как слабый удар по ребрам. Отвод дернулся под пальцами. Я застыл, не отпуская. Если сейчас трещина поползет выше, я останусь с куском пластика в руке и очень коротким отрезком времени на сожаления.

Шипение изменилось.

Сначала стало выше, почти свистящим. Потом сорвалось вниз и сбилось в неровный хрип. Компрессор за перегородкой поймал поток, захлебнулся, попытался сорваться, но удержался. В отсеке на мгновение потемнело: аварийный свет просел вместе с питанием, зато воздух перестал убегать так нагло.

Я еще десять секунд держал скобу.

Потом медленно разжал пальцы.

Самодельная накладка осталась на месте. Покрылась каким-то сероватым налетом.

[Нестандартная сборка обнаружена]

[Статус: признана действительной]

[Функция: временная герметизация]

[Эффективность: 43%]

[Контур атмосферы: частично стабилизирован]

Накладку признали. Сорок три процента.

В другой жизни за такой ремонт мне бы запретили приближаться к технике, пока не протрезвеет комиссия. В этой жизни сорок три процента означали, что я могу продолжать раздражать вселенную еще какое-то время.

Я сел спиной к панели, закрыл глаза и сделал первый нормальный вдох. Нормальный не в смысле хороший. Хорошим здесь не пахло. Просто воздух перестал быть гонкой, в которой легкие проигрывали уже на старте.

Сирена сбавила тон и перешла в короткие предупреждающие щелчки.

Тишина после нее оказалась хуже шума. В тишине челнок начал говорить всеми своими поломками сразу. Сухой треск реле, тяжелое ворчание блока питания, тонкий свист у дальнего шва, редкий металлический стук снизу. Последний принадлежал резервному баллону. Он все еще болтался на патрубке и напоминал о себе с немым укором.

— Вероятность немедленной смерти снизилась, — сказала САРА.

— До какой торжественной цифры?

— Я бы не тратила остатки вашего оптимизма на статистику.

— Значит, все плохо.

— Лучше, чем было. И не делайте вид, что это вас не радует.

Я открыл глаза.

Перед лицом плавали мелкие темные пятна, но уже не собирались в туннель. На ладони дрожала кровь, смешанная с герметиком. Пальцы слегка тряслись. Кислородный голодание, выбитые ребра, холод, возможно сотрясение. Все это можно было обдумать позже. Сейчас внимания требовал шов корпуса.

Я потянулся к выпавшему ремкомплекту, собираясь посмотреть, что еще осталось, и заметил на полу маленький предмет.

Его там не было минуту назад.

Я точно видел этот участок, когда искал чем бы открыть ящик. Осколки пластика, серый комок сорванной изоляции, две капли крови. Теперь между ними лежала тонкая пластина размером с фалангу пальца. Темно-серая, почти черная, с внутренней красной жилкой. Не светящейся. Скорее такая, будто металл резко нагрели, он закипел и мгновенно остыл.

Я поднял пластину двумя пальцами.

Она была теплой.

В отсеке, где инеем покрывался даже кабель, это выглядело странным.