Посвящается всем, кто идёт к своей цели и не боится мечтать.

© Тaсия Маслова, Мария Гербер, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Часть первая

Глава 1
Держим спины

Особо серьёзного отношения к себе я и не ждала. Но и чтобы меня чуть ли не ежедневно отговаривали, тоже! Когда я поступила в балетную Академию, то не ожидала, что меня будет поддерживать весь мир. Но родители могли бы, ведь для меня их мнение было самым важным. Вот у одноклассницы Лизы Савушкиной, родители – главные помощники, друзья, фанаты… Они даже продали красивый частный дом в Московской области и перебрались в Петербург, где купили квартиру в десяти минутах от нашей Академии, чтобы Лиза шла к мечте. Хотя чего ей в Москве не училось, этой принцессе, не знаю.

А я еду на автобусе, потом полчаса на метро, потом снова на автобусе… Ну и ладно, движение – жизнь. Мне даже полезно ходить чуть больше, чем той же Лизе. Наверное, поэтому родители не особенно меня и поддерживали. Всё ждали, когда перерасту и увлекусь, например, химией. А я всем докажу – им, преподавателям, себе самой! – и лишние четыре кило триста граммов сброшу. Хотя дело-то не в весе, я от природы какая-то рослая, крепкая… Мне бы, наверное, в плавание. Но я выбрала балет.

Собираю сумку:

– трико,

– гетры,

– купальник,

– кофта для разогрева…

Из кухни запахло кашей. Хоть бы не на молоке! Мама уверена, что мне нужен кальций, я же – растущий организм. Только вот мне от молока растётся вширь.

«Глупости! – отмахивалась мама всякий раз, когда я вступала с ней в схватку. – Тебе нужно и молоко, и творог кушать, и сметанку…»

«Да не нужно мне кушать сметанку, мама! Мне нужно четыре килограмма как-то сбросить, понимаешь ты это или нет? Пожалуйста, не добавляй мне в кашу молока».

«Что это за спорт такой, что ребёнку молока нельзя выпить?!»

Балет – не спорт, а искусство. А оно, как и красота, требует жертв. И если я смогу легко парить над сценой, не стесняясь своего веса и не боясь, что меня однажды ни одному парню над головой будет не поднять, то в гробу я видала это молоко в белых тапках!

– Кать, ну хоть кусочек сыра-то тебе съесть можно? – спросил папа и придвинул ко мне тарелку с сыром, нарезанным на ломтики.

– Кусочек можно, – я выбрала самый тонкий, едва ли ни прозрачный. – Я что, первый год балетом занимаюсь? Вы разве не знаете, что мне можно, а что нельзя?

– Ты не кипятись. Мы с мамой рады, что ты занимаешься любимым делом, но понимаешь, котёнок, нужно учиться оценивать ситуацию правильно, – сказал папа, хмурясь и глядя в чашку с кофе. – Ведь ты выбрала очень серьёзный вид танцев, и все эти годы он требует от тебя каких-то сумасшедших нагрузок и постоянных жертв! Мы с мамой не думаем, что это правильно.

Папа поджал губы и покосился на маму. Та одобряюще кивнула.

– Пап, а вот, когда ты после армии выбрал стать инженером, но слово «математика» без ошибок написать не мог, ты, чтобы таки добиться цели и поступить в технический вуз, разве не жертвовал своим временем, сном, развлечениями?

– Ну… Не так, как ты. Мне хотя бы молоко пить не запрещали.

– Да что вы с этим молоком ко мне привязались! – вспылила я, вскакивая с места. – Давайте представим, что у меня непереносимость лактозы. Кстати, в кунжуте кальция в разы больше, чем в молоке!

– Дело-то не в молоке, Кать, – подхватила мама и помахала рукой, чтобы я снова села за стол. – А в том, что ты с ранних лет заставляешь себя добиваться цели через силу, через «не могу».

Мама моя – творческая натура. Она уверена, что всё в жизни должно быть плавно, спокойно и в удовольствие. У неё своя кро-о-ошечная гончарная мастерская, в которой она лепит тарелки, вазы, чашки, какие-то таблички для горшков с растениями… Иногда проводит мастер-классы. Маленькая, я постоянно приходила в мастерскую с мамой и перепачканными в глине руками лепила какие-то фигурки и мисочки для кукольного домика. Потом мы их разрисовывали, обжигали… Но мне больше не три года. Мне тринадцать!

– Не всем удаётся идти к цели легко и без усилий Я вот, к примеру, изнурительно работаю над собой, и мне это нравится, – сказала я и отпила чая.

– Ну если нравится… – пожал плечами папа.

В автобусе тесно, как в театральном буфете во время антракта. Того и гляди ноги оттопчут. Надо было бы заставить себя думать о чём-то полезном: например, о том, как выполнить арабеск, которая давалась мне весьма посредственно. Но я всё никак не могла перестать думать о словах родителей. Вот умеют же они завести с самого утра! Думают, мне в Академии стресса не хватает? Там все эти точёные Лизы только и ждут момента, чтобы укусить побольнее. И хотя преподаватель по хореографии, Капитолина Семёновна, за дисциплиной следила не хуже Цербера, что охранял выход из Аидова царства, косые взгляды я ловила на себе ежедневно. Да и ладно, пусть косятся. Окосеют и больше не смогут пируэты крутить.

Я не злорадная, просто надоело до чёртиков ежедневно доказывать всему свету, что я тоже имею право на мечту. Тем более перевес у меня не в сорок килограммов, а всего в четыре. Всего?! В целых четыре тяжеленных килограмма! Боже мой, помоги мне сбросить их, иначе меня отчислят ещё до экзаменов! Я ведь уже почти ничего, кроме воздуха, не ем! В голову пришла безумная идея. Читала где-то, что можно удалить ребра с десятого по двенадцатое для стройности талии. А ведь, если будет меньше костей, вес тоже уменьшится! Достала телефон и вбила в поисковик «вес человеческого ребра». Информации не много. Какой-то пользователь написал, что одно ребро весит всего пятнадцать – двадцать граммов. Если это правда, то несколько рёбер меня не спасут. Да и что за бред лезет мне в голову! Какие ещё рёбра!

Протиснулась в двери автобуса, перешла дорогу и прогулялась минут пять по липовой аллее. Люблю апрель! А в этом году ещё и весна такая ранняя. И вот на улице только десятое число, а уже сухо, тепло, чисто, почки на деревьях вот-вот лопнут, и хочется улыбаться. Спасибо эволюции за зеркальные нейроны в моей голове! Они тут же уловили позицию лицевых мышц и послали сигнал «У нас всё отлично!».

Кивнула продавщице булочек и газировки, и она улыбнулась мне в ответ. Когда на полпути к мечте находится такой соблазн, как тележка со свежими пышками-плюшками, в воздухе пахнет жареным орехом, нугой и ванилью, а разноцветные стеклянные бутылочки по триста тридцать миллилитров на прилавке переливаются в солнечном свете, как гирлянда на ёлке, пройти мимо очень трудно. Идёшь и невольно читаешь этикетки:

– Байкал, тархун, барбарис, дюшес, буратино, крем-сода…

Но за годы непростых регулярных тренировок я научилась относиться к запрещённым продуктам так же, как к чужому парню, – тоже хотелось бы, но нельзя. Не моё. Значит, проходим мимо.

Про парня, кстати, даже и не спрашивайте. У меня его нет и не было никогда. Наверное, это и к лучшему, ведь времени свободного всё равно ни на прогулки, ни на свидания толком нет. Единственные парни, с которыми я общаюсь, это одноклассники. Но тут я пролетаю мимо. С моими лишними четырьмя триста я на фоне других балерин – бегемот в балетной пачке. Ну и какому парню это надо?..

Академия находилась в конце липовой аллеи. Идёшь, идёшь и упираешься лбом в здание цвета крем-брюле. Я вздохнула и потянула на себя дверь – тяжёлую, как и мой выбор стать вопреки всему настоящей балериной.

Глава 2
Кто из вас булки жрëт?

Капитолина Семёновна, которую ученики из года в год шёпотом называли то Капитошкой, то бабой Капой, никому спуску не давала. И, хотя говорили, будто Лизу Савушкину она сама из Москвы к себе в класс позвала, даже с ней Капитошка обращалась очень строго.

– Почему в классе пахнет ванилью? – раздался вдруг голос Капитолины Семёновны и эхом срикошетил о стены танцевального зала. – От кого? А?!

Мы молча переглянулись, пожали плечами и замотали головами. Но преподавателя классического танца это не убедило, и она пошла по станкам, щурясь и принюхиваясь к каждой из нас.

– Узнаю, кто из вас булки жр-рёт, выгоню к чер-ртям собачьим! – воскликнула она грассируя, и задержала взгляд на мне: – Некотор-рым тут вообще бы есть пер-рестать, на пользу б пошло.

Я исступлённо глядела перед собой. Смотреть в глаза учителю, если тот не обратился к тебе лично, – страшная дерзость. За такое и с урока выгнать могли. Вообще-то, не имели права, но Капитолина Семёновна сама себе указ.

– Ну ладно, начнём! – скомандовала она, хлопнула в ладоши и кивнула концертмейстеру: – Р-разминка!

Мы облегчённо выдохнули и заняли исходные позиции у станка^[1]. Раздалась музыка, и мы встрепенулись.

Если вы полагаете, что балет – это что-то про нежность, цветочную воздушность капроновых юбочек и девочек грациозных, как лебеди, позвольте развенчать вашу наивность. Балерины тренируются так же тяжело, как фигуристы, гимнасты, атлеты и бог знает кто ещё. Каждое движение, взмах руки, положение пальцев выверено до миллиметров. Дисциплина покруче, чем в армии. Я знаю, о чём говорю, у меня папа служил. Даже он бы присел, когда Капитолина Семёновна на весь зал кричала: «Сели!»

Грациозность и лёгкость – не что иное как обман зрения. Зрителю кажется, будто балерина разве что не взлетает – такая она невесомая и прыгучая. На самом же деле это результат долгих изнуряющих тренировок, умение пользоваться мышцами тела так, чтобы каждое движение казалось неземным. И если после полуторачасовой тренировки классического балета ты не промок до трусов, значит, и не тренировался вовсе.

– Смотреть на меня! – то ли говорила, то ли кричала Капитолина Семёновна. – На меня смотреть! Зачем вам глаза? Или вы, может, сами всё знаете? Тогда чего сюда пришли?

И мы, как одна, застыли взглядом на Капитошке. Она, как обычно собрав поседевшие волосы в тугой пучок, размахивала рукой в такт музыке, кивала и прохаживалась по залу, раздавая замечания:

– Не стучи по пятке! Анлер-р! По пятке не стучи! Плохая у тебя стопа, Юля. Что же мне с тобой делать?

И Юля приземляла туго охваченную лентами ногу осторожнее, рисуя мыском никому не видимые окружности.

– Р-ронд де жамб! – рычала Капитолина Семёновна. – Анлер-р! Тяните ноги!

Ей повезло с картавостью, благодаря которой все балетные термины на французском получались у неё особенно атмосферно.

– Считать умеете? Так считайте! И р-раз, и два, и три и четыре! – И рука бабы Капы взлетала и падала. – Что у вас по общеобразовательным предметам? Двойки? Нет? Так если ж вы считать не умеете!

…У меня, между прочим, по всем предметам «отлично».

Спустя полчаса Капитолина Семёновна скомандовала «По местам!», и мы разошлись по залу.

– Это адажио, Катя! Куда ты гонишь? – А это уже ко мне обратились. – Спокойнее, спокойнее, Катюша.

О, меня Катюшей назвали! Сегодня снег пойдёт.

– Настя, тебе колени зачем, чтобы их тут повсюду выпячивать?! Сорок пять градусов! Не надо их на девяносто! Вот же медведица, ей-богу! Села! Сядь! А теперь подтянись!

Капитолина Семёновна театрально приложила ладонь ко лбу, а Настька закусила губу.

– Стоп, стоп, стоп! – замахала руками баба Капа. – Мне непонятно, почему вы делаете так, будто вас только сегодня в школу приняли.

В зал заглянули малявки с первого года обучения – в гимнастических купальниках и балетках.

– Брысь отсюда! – рявкнула Капитолина Семёновна. – До вас я тоже доберусь.

«Бегите!» – подумала я и улыбнулась.

– Лебедева, Катя! Тебе что-то слишком весело. Наверное, потому, что деми плие у тебя безобразное! А ну-ка, выходи на центр и покажи, как лишние четыре килограмма не дают тебе присесть с ровной спиной.

Мне словно пощёчину дали. Я сделала шаг вперёд и ещё один, ощущая на себе взгляды девочек и одновременно боль в каждой клеточке тела. Я приступила к выполнению элемента, стараясь не смотреть на Капитолину Семёновну, чтобы не расплакаться. Хоть она не стеснялась в выражениях, получить такой удар под дых за едва заметную улыбку оказалось для меня слишком обидно. Тем более что деми плие у меня отличное!

– М-да… Это, дорогая моя, что угодно, только не плие. Гусыня! А будешь реветь, выгоню с урока, поняла? – прошипела она.

Я кивнула, краем глаза считая солнечные лучи, что чертили на паркете белые полоски. Вдох-выдох, раз полоска, два, три… Апрельский вечер уже светлый. То ли дело январский. Вдох-выдох. Спокойно! Поплачу дома.

– Работать надо. Вы выбрали элитарное искусство. В театр служить придёте, с вами, думаете, нянькаться станут? Нет! Вышвырнут и забудут как звали. Встань на место, – бросила мне Капитолина Семёновна.

Я пулей метнулась на свою позицию между Юлькой и Лизой.

– Держим спины! И-и-и… – Капитолина Семёновна взмахнула рукой и кивнула концертмейстеру: – Начали! И р-раз, и два, и три, и четыре! И р-раз, и два…

Нет ничего приятнее, чем вытащить уставшие стопы из пуантов и размять покрасневшие от напряжения пальцы. А потом надеть спортивные брюки, уютную мягкую водолазку и разношенные кроссовки. Даже не знаю, что мне нравится больше – тренировки, где чувствуешь, как напрягается каждая мышца тела, или эти волшебные двадцать минут в раздевалке, когда ощущаешь такое расслабление, что готов заснуть.

– Не спим! – раздалось вдруг в опасной близости от моего правого уха.

Капитолина Семёновна хлопала в ладоши, будто мы грачи на вишнёвом дереве.

– Чего расселись? Переоделись и кыш отсюда! И не дай вам бог остановиться у той палатки с газировкой! Головы поотворачиваю, если узнаю, что там отовариваетесь!

Со всего курса только нас пятеро не жили в интернате при Академии. Лиза Савушкина ходила домой с Юлей. У них было много общего: жили в соседних кварталах, отмечали дни рождения в мае и задавались так, что смотреть на это было противно.

А я шла с Настей и Аней. Они – миниатюрные, как фарфоровые балеринки из какой-нибудь старинной шкатулки. И я – на голову выше их, гренадёр несчастный. Каждый раз мы демонстративно игнорировали тележку с булочками и лимонадом, где добрая продавщица поливала сахарным сиропом плюшки с корицей. Но что-то внутри меня шептало, что однажды я сломаюсь и слопаю всю эту телегу вместе с продавщицей.

У автобусной остановки Аню каждый день встречала мама с младшим братом, они уезжали в противоположную сторону. Мы с Настей ехали из центра до метро. А дальше наши пути расходились. Она шла несколько минут до клиники, где её отец работал психотерапевтом. Потом они вместе возвращались домой на огромном белом лексусе.

– Ну пока, – Настя приобняла меня за плечи.

– До завтра! – Я чмокнула её в щёку, достала из кармана наушники и спустилась в метро.