Будь я помоложе, я написал бы историю человеческой глупости, взобрался бы на гору Маккэйб и лег на спину, подложив под голову эту рукопись. И я взял бы с земли сине-белую отраву, превращающую людей в статуи. И я стал бы статуей, и лежал бы на спине, жутко скаля зубы и показывая длинный нос – сами знаете кому!

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

Часть 1. Истоки ненависти

Пролог

 
Душа, внезапно оторвавшись
Стремительно взлетела ввысь
Оставив на земле остатки
Что в ней из детства собрались
 
 
И где-то я посередине
Смотрю на это вверх и вниз
И что же я при этом вижу:
И там, и там – я вижу жизнь
 
 
Верхняя часть – блеск и сиянье
И воля не замутнена
Нижняя – жалость и страданье
И знаешь из чего она?
 
 
Немного злости, тьма печали
Обида на родных людей
Тех, что любви недодавали
Когда я так нуждался в ней
 
 
Но это в прошлом, и вопрос лишь
Что ныне гложет так меня
Что скажет мне – взлететь, иль падать:
"И что из этого есть Я?"
 

Поход к ним

Кафе располагалось на самом дне Даунтауна, там, где даже днем царил полумрак из-за нависающих со всех сторон высоток. Запах дешевого табака и пережаренного масла смешивался с тяжелыми духами посетительниц. Столы из пластика, имитирующего дерево, были липкими, а свет неоновых ламп придавал лицам болезненный землистый оттенок. Здесь было шумно, людно и как-то по-звериному уютно для тех, кто привык к такой среде. Я сидел в углу, пытаясь быть незаметным, но мой вид выдавал меня с головой.

- Какой симпатичный и один!

Я только поднял глаза, а она уже села на стул рядом.

- Что же ты в одиночестве сидишь? Скучаешь? Давай поболтаем!

- Ну давайте поговорим – отвечаю я

- Как тебя зовут?

- Александр.

- А меня Адельгаина. Какое-то имя у тебя простоватое, прям замшелое. А ты чем занимаешься?

Я успел заметить, как ее подружки за соседним столиком, перешептываясь, прожигали нас взглядами. На их лицах было написано любопытство и предвкушение.

Не успеваю ответить, как она уже продолжает:

- Я вот врог веду. У меня почти 500 подписчиков!

- Понятно – безразлично отвечаю я – И про что твой врог?

- Ну как...-Ну про мою жизнь. Как у меня дни проходят. Ну я там встаю, завтракаю, спортом занимаюсь, с друзьями встречаюсь… Ну обычный такой врог, как у всех.

- То есть вы все такие вроги ведете, где просто транслируете то, что с вами происходит в данный момент?

- Сложно ты как-то разговариваешь, — хихикает она — Ну да, мы все так делаем. Это же прикольно. Подружки и друзья смотрят что у меня происходит. Я смотрю что они делают. А у тебя разве такого нет?

- Нет – коротко отвечаю я

- А про что тогда твой врог?

- У меня нет врога.

- Тогда ты чем занимаешься?

- Думаю, тебе это будет неинтересно. Вернее, непонятно. Но я, возможно, когда-нибудь сделаю про это врог – иронично отвечаю я

- А сколько тебе лет? Мне вот 27.

- Боюсь, что мой ответ тебе не понравится.

Вижу, как ее лицо мрачнеет.

- Так ты из этих? – спрашивает она с каким-то отвращением

- Ага – легко отвечаю я

- То-то я смотрю имя замшелое. И один сидишь, как пристукнутый. Как ты забрел-то сюда?! Пока!

В следующий момент она уже сидит за другим столиком с подружками, показывает пальцем в мою сторону, они гогочут и что-то обсуждают, беспардонно разглядывая меня. И смех - громкий и неестественный, больше похож на сигнал тревоги, который они подают друг другу, чтобы заглушить неловкость от неожиданной встречи с «чужим». Чувствую на себе их взгляды, как физическое прикосновение — липкое и враждебное.

Когда мимо проходит официант, девушки его подзывают и что-то шепчут на ухо.

Официант, грузный мужчина с потерянным лицом, подходит ко мне и переминается с ноги на ногу: движения скованны, мнет край своего передника и, не решаясь начать разговор. В глазах читается смесь страха и досады — страх перед возможными последствиями для заведения и досада на меня, того, кто эту ситуацию создал.

- Да говорите уже. Долго так стоять над душой будете?

- Извините, мы, конечно, не имеем право просить Вас уйти. Просто поймите, не хотелось бы инцидентов в нашем кафе. А они регулярно происходят в других заведениях, когда туда приходят такие как Вы.

- И отчего же?

- Ну Вы же знаете, как наши реагируют на созидателей. Ну у Вас же свои места есть. Не лучше ли туда пойти? А то случись что и будут нас потом трясти. А то еще хуже — закроют вовсе, за то, что не усмотрели. Поверьте, я лично ничего против вас не имею, но другие наши относятся к созидателям не так.

- Ладно, не буду ставить под угрозу Ваше заведение. Пойду я, пожалуй…

Спиной чувствую, как взгляды посетителей провожают меня до самой двери. Выходя на шумную улицу Даунтауна, я испытал странное облегчение. Одиночество среди своих было мне привычнее, чем эта показная, агрессивная общительность.

Дед

Дед был для меня больше, чем просто членом академий или знаменитым ученым. Он был моим проводником в мир идей. Я помню его кабинет в нашем доме, еще до Разделения. Комната, заставленная книгами — настоящими, бумажными, с пожелтевшими страницами и запахом времени. Он сидел в своем массивном кожаном кресле, и лампа с зеленым абажуром освещала его сухое, аскетичное лицо. В его присутствии всегда чувствовалась невероятная сила мысли, но со мной, маленьким мальчиком, эта сила превращалась в нежную заботу.

Он мне с раннего детства рассказывал о предстоящей Новой Реальности. В 45 лет он уже стал членом академий наук нескольких стран и известнейшим в мире исследователем в области социального поведения. У него всегда был очень жесткий взгляд и такая же жесткая манера общения, даже с моим отцом, но со мной он всегда был очень мягок. Пожалуй, со мной единственным он в своей жизни и был мягок.

Я тогда, как сказки на ночь, слушал об эпохе бесплатной энергии, о том, как роботы будут производить блага и производить себе подобных.

Роботы делают роботов, и роботы делают всё для нас. Энергия возобновляема и бесплатна. Мы больше не лезем в недра за ресурсами – мы занимаемся рециклингом того, что уже ранее использовали.

Лечить людей станут нанороботы, которых будут запускать внутрь организма. Взамен изношенных органов начнут печатать новые. Все органы, кроме мозга, но он способен восстанавливать себя бесконечно. Нам станет доступно бессмертие.

- Это будет Рай, деда?

- Не уверен, Александр

- Почему?

- Я слабо представляю себе то, чем люди займут себя.

- Будут новое создавать.

- Это доступно немногим. Я боюсь, что человечество разделится на тех, кто создает, и тех, кто деградирует. Возникнет две ветви людей. Очень изолированные.

- А все смогут жить бесконечно?

- Нет. Нельзя позволять, чтобы это было доступно всем.

- Почему?

- Да потому что Земля не резиновая и, если позволять всем жить вечно, очень скоро пространства для жизни не останется. Поэтому продлевать жизнь должно быть позволено только для самых полезных членов общества.

- Но ведь лекарства тоже позволяют человеку не умирать от болезни. Лекарства ведь всем доступны.

- Это уже сложившаяся практика, Александр, и с ней уже ничего не поделаешь. Но в отношении новшеств будет возможность вводить иные правила.

В его голосе не было торжества открывателя. Была глубокая, вековая усталость человека, который понимал всю тяжесть принимаемого решения. Он не просто предвидел Разделение — он его творил, и это бремя навсегда осталось с ним. В его глазах, когда он смотрел на меня, я иногда видел не гордость, а какую-то странную мольбу о прощении, смысла которой не мог понять в детстве.

Дед создал первую Декларацию Разделения и Социальных Лифтов. Согласно Декларации, все общество было разделено на креативный класс – Созидателей, способных к творчеству и созданию нового, и остальных – Примитивов.

В результате в ряде крупнейших мегаполисов появились 100 Капитолиев, в которых, закрывшись от примитивов за каменными стенами, жили созидатели. Примитивы же остались в так называемых даунтаунах. Созидатели из всех прочих городов переместились в эти Капитолии. И еще один – сто первый Капитолий - был основан рядом с городом Приморск, вокруг которого со временем сильно разросся Даунтаун. В этом, самом маленьком по размеру из всех, Капитолии были сформированы центральные органы управления всеми остальными Капитолиями: Научный Совет, Совет по этике и Совет по безопасности.

В Капитолиях созидатели занимались исследованиями, создавая новшества и совершая научные открытия. Примитивы же вели праздный образ жизни, ничем не занимаясь и получая необходимые материальные и информационные блага в необходимых количествах.

Декларация закрепляла право на неограниченное продление жизни только за созидателями. Примитивам же была доступна только стандартная медицинская помощь и лечение.

Также Декларация позволяла созидателям находить себе подобных среди детей примитивов и забирать их. Поначалу часто вспыхивали бунты — забирая ребенка из семьи, созидатели сталкивались с агрессией родителей, не желавших отдавать детей. Такие бунты жестко подавлялись: хоть созидателей и было намного меньше примитивов, созидатели превосходили их технологически, а сообщество примитивов при этом было еще и сильно разобщено. Постепенно изъятие талантливых детей из семей примитивов стало привычной практикой.

Новую эпоху, начавшуюся после Разделения, назвали Новой Реальностью, времена же до Разделения стали называть Эпохой Однородных.

Город примитивов: митинг

В прежние времена в Приморске был достаточно некомфортный климат. В результате глобального потепления океанические течения изменились и климат в этих местах стал очень мягким. В итоге местный Даунтаун стал туристическим центром для примитивов из соседних городов и довольно сильно разросся.

Он был похож на гигантский муравейник с эклектичным и пестрым обликом: высотные стеклянные здания соседствовали с бетонными коробками прошлого века, а фасады зданий пестрели гигантскими голографическими вывесками, рекламирующими новые VR-развлечения и «уникальную» синтетическую еду.

Весть город примитивов выстроился кольцами вокруг центральной площади, где сейчас проходил митинг. На возвышении стоял толстый человек со злым обрюзгшим лицом - председатель радикальной, стихийно возникшей, партии «Боевой Союз Против Неравенства» – и вещал через усилитель.

- Почему им доступно бессмертие, а нам нет? Почему они позволяют себе забирать наших детей? Почему они считают себя выше нас?

Примитивы отказались практически от всех социальных атрибутов Эпохи Однородных кроме политики. Заразная, видно, вещь - эта политика, раз даже в период тектонических социальных изменений сохранилась и процветает, причем как в среде примитивов, так и созидателей.

- Мы должны найти самый резкий и жесткий ответ. Мы, в конце концов, должны истребить этих надменных созидателей, непонятно с чего решивших, что они лучше нас!

Звучат длительные и оглушительные аплодисменты.