Теневой рубеж
Глава 1. Полумрак на Крестовском

В кабинете пахло дорогим табаком и полированным дубом. И еще — едва уловимо — антисептиком. К этой последней примеси постоянные посетители давно привыкли. Они старались не замечать её. Как и пустой правый рукав темно-синего пиджака, аккуратно заправленный в боковой карман.

Владимир Андреевич сидел спиной к массивному столу, глядя в панорамное окно. За стеклом раскинулся предвечерний Петербург — серый, подернутый сырой невской дымкой, но уже зажигающий первые неоновые вывески новых казино и банков. Город казался огромным дышащим организмом. Соколов знал: у этого организма две нервные системы. Одна — официальная, заседающая в Смольном под прицелом телекамер. Вторая — здесь, в офисе Петербургской топливной компании на Крестовском острове. И вторая работала четче. Без сбоев. Без пустых обещаний.

Напротив стола, на самом краешке глубокого кожаного кресла, сидел человек в безупречном, но заметно пропотевшем на спине костюме. Заместитель председателя одного из ключевых комитетов городской администрации — то самое лицо, что раз в неделю мелькало в телевизоре в репортажах об «экономическом возрождении региона». Сейчас этот вершитель судеб судорожно сжимал в руках пухлую кожаную папку с гербом.

— Владимир Андреевич, — голос чиновника дрогнул. Он поспешно кашлянул, пытаясь вернуть ему солидность. — Мы задерживаем подписание документов по приватизации портовых терминалов только потому, что москвичи давят через министерство. Они привезли свои бумаги. За ними силовые структуры, там... очень серьезный уровень. Если мы отпишем этот сектор вам без конкурса — поднимется шум в прессе. Нас распнут.

Соколов не повернулся. Он плавно, левой рукой, поднес к губам маленькую чашку с крепким эспрессо. Сделал глоток. Прошло тридцать секунд. В кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как на стене тикают тяжелые немецкие часы. Чиновник за это время трижды сменил позу и незаметно вытер повлажневшую ладонь о брюки.

— Серьезный уровень, говоришь? — тихо, почти ласково произнес Соколов. Голос его был ровным, без южного акцента, но с той тяжелой интонацией человека, который привык, что его слушают, затаив дыхание. — А здесь, по-твоему, какой уровень, Анатолий Борисович? Детский сад? Школьная продленка?

— Ну что вы, Владимир Андреевич, я же не в этом смысле... — чиновник заметно побледнел. Под воротником рубашки поползла капля пота.

Соколов медленно развернул кресло. Лицо его — бледное, со следами перенесенных операций — оставалось абсолютно спокойным. Только серые, проницательные глаза смотрели на гостя так, словно изучали рентгеновский снимок на предмет скрытых патологий.

— Москвичи сегодня приехали, завтра уехали, — Соколов аккуратно поставил чашку на блюдце. Фарфор звякнул в тишине, как взвод пистолетного затвора. — У них там, на Садовом кольце, каждый месяц новая власть, новые веяния, новые начальники. А мы здесь живем. Порт этот по кирпичику поднимали наши люди. И бензин в город, когда у вас в бюджете зияла дыра и машины скорой помощи заправить было нечем, давала ПТК. Помнишь такое, Анатолий Борисович? Или память короткая стала от министерских звонков?

— Помню, конечно, Владимир Андреевич, всё помню... — чиновник закивал так часто, что едва не выронил папку.

— Вот и хорошо, что память у тебя рабочая, — Соколов улыбнулся одними уголками губ. Глаза оставались ледяными. — Передай своим московским кураторам: в Петербурге инвестиционный климат уже сформирован. И менять его под чьи-то столичные аппетиты мы не будем. Это вредно для здоровья. Для здоровья бизнеса, я имею в виду.

Он открыл выдвижной ящик стола, достал тонкую золотую ручку Parker и пустил её скользящим движением по полированному дубу прямо к рукам чиновника.

— Документы подпишешь завтра утром. До полудня. В прессе шума не будет — об этом мы позаботимся. Свободен.

Анатолий Борисович поднялся так быстро, будто кресло под ним внезапно раскалилось. Он схватил папку, ручку, изобразил жалкое подобие поклона — и почти выбежал из кабинета, стараясь как можно тише стучать туфлями по паркету приемной.

Как только тяжелая дубовая дверь за ним закрылась, из потайной комнаты, скрытой за фальшь-панелью, бесшумно вышел человек. Виктор, начальник службы безопасности Соколова — плотный, широкоплечий, с короткой седеющей стрижкой и внимательными, слегка прищуренными глазами бывшего полковника седьмого управления КГБ. Броских кожаных курток и малиновых пиджаков он не носил; на нем был скромный серый свитер под горло. Но этот человек стоил целой маленькой армии.

— Владимир Андреевич, этот слизняк из комитета прав, — негромко сказал Виктор, опускаясь в освободившееся кресло. — Москвичи зашли глубоко. По моим каналам прошла информация: в Питер тайно прибыла рабочая группа из главка МВД и Генпрокуратуры. Привезли пачки чистых ордеров, подписанных наверху, и батальон сопровождения из подмосковного спецназа. Нас начинают обкладывать. Плотно.

Соколов снова повернулся к окну. На город окончательно опустилась темнота, и Нева внизу казалась черной маслянистой лентой.

— Местные что?

— Местные силовики у нас в кармане, вы же знаете, — Виктор нахмурился. — Но их намеренно отрезают от информации. Москвичи работают автономно. Из Москвы пришел четкий приказ: «Теневого губернатора» в городе быть не должно. Любой ценой. Земля под нами подгорает, Андреич.

Соколов левой рукой нащупал в кармане пачку сигарет, достал одну, щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из полумрака резкие, словно высеченные из гранита черты лица. Он затянулся, выпустил к потолку струю сизого дыма.

— Ну что же, — тихо, с едва заметным металлом в голосе проговорил он. — Пусть попробуют. Посмотрим, у кого в этом городе ночью фары светят ярче. Готовь ребят. И узнай мне всё по этой московской группе. Кто старший. Где остановились. Под кого копают в первую очередь. Мы не в девяносто третьем, Витя. В лоб они не пойдут. Будут искать слабое звено.

Виктор молча кивнул и растворился в полумраке кабинета — так же бесшумно, как вошел.

Соколов остался один. Он смотрел на огни ночного Петербурга, и левая рука сама собой сжалась в кулак — так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как локомотив судьбы начинает набирать ход. И на этот раз рельсы вели куда-то в темноту.