Проект ТВЖВ

Т В Ж В

Мысли вслух

Геннадий Колодкин

КАК Я БЫЛ БОГОМ

...Собственно, я спрашивал сам себя: что случилось, когда я оказался

посреди белоснежно-кафельных стен, с ощущением полного отсутствия

собственной плоти, с чувством витающего бестелесного духа над миром

земных существ?

Случилось то, что связь, осязаемая с предметным окружением, оборвалась. Случилось то, что я оказался в окружении прошлых

воспоминаний

благодаря

только

сохранившейся

памяти.

Весь

многосложный мир, что исподволь окружает человека, вдруг повернулся

ко мне только одной своей стороной — внутренней своей изнанкой. Я

очутился абсолютно и реально внутри Себя. Я — это мой субъект, который созерцает самого себя.

И в таком необычном состоянии я продолжал функционировать как

индивид, псевдоиндивид (то, что от него осталось), точнее выразиться. Я

стал как бы вещью в себе самой. Я растерял внешнюю оболочку, к

которой привык когда-то. Но это осознание появилось позже. А тогда, среди белых простыней больничной койки, я еще не понимал сего

механизма, что изменил мое представление о жизни вообще. Я оказался в

плену, в объятиях новых психологических впечатлений. И неудивительно, что эта новизна пробудила в моем уме сильнейший интерес к познанию.

1

Проект ТВЖВ

Я стал внутренне самой активностью, самой психической

интенсивностью — я глазами ребенка, открывающего миры, всматривался

в картины, что проходили чередой перед моим духовным и

интеллектуальным взором. Лежа, как полумертвец (а так я и

представлялся врачам), я вел самую наиактивнейшую, энергичную жизнь.

Я сроднился с воображаемыми событиями. Я стал их неотъемлемой

частью. Допускаю даже, я был центром той галактики бытия — был

самим Господом Богом среди воспроизводимой только памятью

бытности. Тело мое незыблемо обволакивала летаргия, а внутри меня — в

сером веществе под черепной коробкой — кипели человеческие страсти: там любили, страдали, ненавидели, желали, разочаровывались и умирали; там существовала своя мораль, понятия нравственного долга и так далее и

тому подобное.

Мое внутреннее «я» — моя скромная часть при жизни реальной, которой существуют среди людей люди, — вдруг по воле случая обрело

право господства, обрело важный статус, самоценность и наивысшую

значимость. И результатов мое «я» не заставило ждать. Оно тут же, не

2

значимость. И результатов мое «я» не заставило ждать. Оно тут же, не Проект ТВЖВ

тратя времени даром, пустилось в созидающее действо.

Я теперь прекрасно могу понять Бога, что в одиночестве творил

земную жизнь. Это, я уверен, был первый — а главное, самый одержимый

- земной творец! И все оттого, что Он обрел свою значимость, обрел

высший смысл, предназначенность. Нет, не отгоняя скуку, он творил. Он

творил освобожденным от чужих рамок инстинктом. Он творил самой

сутью.

Ведь всякий живущий — всякое живое существо на Земле — создан

природой для процедуры творчества. Ведь если кто-то из живущих на

планете Земля и не способен творить созидательно, то только по причине

связывающих его инстинкт к созиданию чужеродных рамок. Ведь птица, сидящая в железной клетке, не парит в облаках. И рыба не идет на нерест, упершись в плотину. И человек не творит, когда руки его, ноги его в

кандалах, что сковали для него его же собратья.

Я же — я повторяю снова и снова — я же был в своем творчестве

абсолютно свободен. Ибо я по воле случая утратил привычную телесную

плоть — ибо я стал не похожим на других людей — ибо по последней

причине другие люди потеряли право предъявлять в мой адрес любые

претензии. Я как бы вышел из привычного круга человеческих правил. Я

выбыл из человеческих взаимоотношений. Я перестал быть обязанным

человечеству. Я приобрел свободу от других людей. Я был свободен от

мира — целого мира! людей. Я был представлен самому себе. Я мог себе

позволить все, чего бы ни захотел.

Конечно, я не мог себе позволить удовольствия плотские. Но —

поскольку плоть моя отсутствовала для меня — то и связанные с нею

проблемы меня не могли потревожить.

Я позволял Себе все. Стоило мне захотеть стать летящей птицей — я

был ей. Я чувствовал, как ветер треплет несуществующие перья, как

воздух уплотняется под крылом. Я перепробовал Себя во всех, как мне

казалось, возможных ролях. Я был крысой, скользящей по влажным

трубам под городом, который сам же и выдумал. Я был лебедем, жабой, волком. Я был деревом, что веками вбирает в себя свет, и камнем, что

помнит прикосновение ледника. Насытившись всем этим, я примерил

даже амплуа самого Господа. И нашел, что эта роль, пожалуй, для меня.

Так я стал Богом.

Но я недолго пребывал в одиночестве. Вскоре мне захотелось

получить оценку со стороны других богов, мне подобных. И я устроил

такую встречу. Я соткал их из осколков личностей, которых знал когда-то: из гордыни одного, из остроумия другого, из меланхолии третьего. Мы

пировали на облаках, пили нектар из звездной пыли и смеялись так, что в

моем мире рождались новые галактики. И все шло в точности, как я

пожелал. То были дни веселья и радости.

Наскучило.

Захотелось

необычности.

Захотелось

полнейшей

противоположности. Я создал себе оппонента, равного по силе, но

противоположного по сути. Я вложил в него все свои тени, все

3

противоположного по сути. Я вложил в него все свои тени, все Проект ТВЖВ

подавленные желания, всю скрытую ярость. И он стал моим Дьяволом.

Потом захотелось битв и войны. Мы столкнулись в небесах, и от наших

ударов трескались континенты, а океаны выходили из берегов. Так в моем

царстве началась черная полоса. Впрочем, я ее сам и сотворил. Я

упивался трагедией, я смаковал отчаяние своих созданий, я был и

палачом, и жертвой, и бесстрастным летописцем.

Итак, я подвожу печальнейший итог. Я был самим Господом Богом.

Я был самим Дьяволом. Я был в итоге низвергнут с божественных высот

людьми в масках из марли. Их инструменты вторглись в мой космос — и

уничтожили мою реальность...

Я помню этот момент. Мой мир содрогнулся. Небеса, которые я

раскрашивал в цвета заката, вдруг пронзила острая, чужеродная боль.

Мои боги и демоны закричали беззвучно и стали таять, как дым. Я

почувствовал холод. Холод металла, скользящего по коже. Потом — укол.

И мой внутренний космос, моя вселенная, созданная из чистой воли, начала схлопываться. Звезды гасли одна за другой. Голоса в моей голове

затихали. Последним, что я увидел, был лик моего Дьявола — он смотрел

на меня с усмешкой и благодарностью, прежде чем раствориться в

нахлынувшей пустоте.

Память сохранила только следы. Теперь я стал как все люди. И я стал

несчастнейшим среди людей. Ведь я — низверженный дьявол и бог. Я

унижен. Я унижен людьми. Вот какой финал моей судьбы. Они вернули

меня в клетку

КОРАБЛЬ, СТАКАН И ГРИБНИК

Палуба качнулась. Не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы

опрокинуть равновесие мира, если бы оно у этого мира было. Геннадий

Колодкин, фотокорреспондент по профессии и граненый стакан по сути, придержал воображаемую шляпу и огляделся.

Вокруг сновали тени. Кто-то декламировал стихи о гибнущей

России, заламывая руки. Кто-то, наоборот, чертил на доске схемы

будущего мирового пролетариата. Бердяев, опираясь на свой неизменный

бадик, смотрел на удаляющийся берег так, словно провожал в последний

путь саму онтологию. Колодкин прищурился. Философский пароход. Или

корабль дураков? А какая, к черту, разница, если плывешь в

неизвестность?

Он чувствовал себя здесь своим. И там, и там. На корабле дураков он

бы сидел, свесив ноги за борт, и перебрасывался бы глупостями с

юродивым, который считал себя рыбой. Они бы вместе смотрели на

«дрожащие огни печальных деревень», и Колодкин бы думал: «Вот он, кадр. Вечность, застывшая в дурацкой гримасе».

А здесь, на корабле мудрецов, он делал то же самое, только с более

умным видом.

— Геннадий Семенович, вы опять без штанов, — укоризненно

протянул молодой ассистент философа Ильина, кутаясь в пальто.

4

Проект ТВЖВ

Колодкин опустил взгляд. Действительно. Добротный твидовый

пиджак, белая рубашка, кружка с остывающим чаем в руке. А ниже —

голые, обдуваемые стылым ветром ноги.

— А зачем они? — буркнул он, не отрывая взгляда от воды. —

Штаны — это земная твердь. Условность. А мы где? Мы между. Между

верхом и низом. Я вот в прошлом году на Родину-мать лазил, на самую

ладонь. А потом в пещеры под Баскунчаком спускался. И там, и там

штаны только мешали. Здесь то же самое. Мы ни вверху, ни внизу. Мы —

тире.

Ассистент моргнул и поспешил ретироваться. С этим Колодкиным не

поспоришь. Он сам себе довод и сам себе — противоречие.

К нему подошел Бердяев, постукивая бадиком.

— Все смотрите, Геннадий? Все фиксируете? Эсхатология в

объективе. Конец русского мира.

Колодкин отхлебнул чай и брутально, с отрыжкой, рассмеялся.

— Да бросьте вы, Николай Александрович. Какая эсхатология?

Религиозная экзистенция мужику чужда и не имеет онтологии на русской

почве. Зайдите как-нибудь в сельский нужник, и все трансцендентные

мотивы с вас как ветром сдует.

Бердяев побагровел, громко ударил бадиком по палубе и гневно

сплюнул за борт. Бесовство.

А Колодкин уже не слушал. Он видел кадр. Не Бердяева, не

уплывающий берег. Он видел стык. Стык неба и воды. Стык мудрости и

глупости на этой палубе. Стык пиджака и голых коленей. Он был этим

стыком, этим граненым стаканом, где каждая грань отражала мир по-своему, преломляя его до неузнаваемости. Он был взрослым, который

отчаянно не признавался, что он ребенок, и для камуфляжа придумал себе

эту сатирическую маску.

— Тебе чего надо? — рявкнул он в пустоту, словно отвечая на

невидимый телефонный звонок.

Пустота не ответила.

Он вдруг вспомнил, как бросал журналистику. Разливал водку на

заводе, а по ночам писал сказки. Про грибников, которые в лесу

утраченных смыслов находили не грибы, а ответы. Он и сам был таким

грибником. Срывал поганку, нюхал, пробовал на язык и говорил: «А ведь

съедобно, если правильно приготовить».

Пароход дал протяжный, тоскливый гудок. Колодкин встрепенулся.

Он почувствовал то, чего боялся больше всего на свете, — опоздать. Не

на поезд, не на встречу. Опоздать зафиксировать.

Он вдруг понял, что этот корабль — не тот. Это все рефлексия, философия, слова. А настоящий корабль дураков, тот, где жизнь, где

немыслимые формы, где анекдот становится былью, — он вот-вот отдаст

швартовы. Там, на берегу. И он, Колодкин, обязан быть на нем. Не

пассажиром — фотокорреспондентом.

Он поставил кружку на палубу, перемахнул через леера и, не

5

Он поставил кружку на палубу, перемахнул через леера и, не Проект ТВЖВ

обращая внимания на изумленные крики философов, сиганул в ледяную

воду. Плевать. Верх и низ — его стихии. А земная твердь, как и штаны, —

необязательна.

Он плыл к берегу, к тому самому причалу, где уже собиралась

пестрая толпа — его настоящие герои. Он спешил, потому что знал: в

этом мире, состоящем из стыков и противоречий, самое главное —

вовремя нажать на спуск. Пока не стало слишком поздно. Пока все не

стало слишком серьезно.

Вода обожгла ледяным безразличием, выбивая из легких воздух и

философскую дурь. На мгновение мир сузился до точки, до борьбы за

вдох, до первобытного инстинкта. Но Колодкин был дома. В своей

стихии. Он греб к берегу мощными, нескладными рывками, как гребет

человек, которому не важен стиль, а важна цель. За спиной удалялся

пароход мудрецов, превращаясь в силуэт, в идею, в сноску на полях

истории. А впереди нарастал гул – живой, хаотичный, пьяный гул

6

истории. А впереди нарастал гул – живой, хаотичный, пьяный гул Проект ТВЖВ

настоящего корабля дураков.

Он вылез на скользкие доски причала, отряхиваясь, как пес. Вода

стекала с твидового пиджака, с голых коленей, но фотоаппарат, висевший

на шее в непромокаемом кофре, был сух. Это главное. Инструмент

грибника, его корзина для смыслов.

Толпа на причале была именно такой, какой он ее и представлял.

Поэт, читающий стихи протухшей рыбе. Бывший барон, пытающийся

продать фамильный монокль за бутылку мутного самогона. Женщина в

нелепой шляпе с пером, утверждавшая, что она реинкарнация Анки-пулеметчицы, только теперь пацифистка. И среди них – десятки других, каждый со своим выдающимся свойством, каждый – готовый герой

анекдота. Здесь не было рефлексии, здесь была жизнь в ее самой

абсурдной, немыслимой форме.

— Эй, мокрый! — окликнул его капитан, одноглазый детина в

тельняшке поверх тулупа. — Ты с нами или так, поплавать вышел?

Швартовы отдаем!

— Со своими не здороваешься, Василий Иваныч? — прохрипел

Колодкин, выжимая пиджак.

Капитан прищурил единственный глаз.

— А, это ты, Семеныч. Опять без штанов. Ну, залезай, философ. Нам

как раз не хватает человека, который будет объяснять, почему мы плывем

туда, не зная куда.

Колодкин вскарабкался на палубу. Корабль был стар, прокопчен, пах

рыбой,

дегтем

и

отчаянием,

которое

давно

переродилось

в

бесшабашность. Это было то самое место. Не чистенькая палуба для

эсхатологических бесед, а настоящая сцена для трагикомедии. Он поднял

камеру.

Щелк. Поэт целует рыбу в сухие губы.

Щелк. Барон примеряет монокль на глаз капитана.

Щелк. «Анка» пытается засунуть гвоздику в дуло ржавого нагана, найденного на борту.

Никто не позировал. Никто не замечал его. Он был частью этого

хаоса, его невидимым фиксатором. Он не миндальничал с ними, как не

миндальничал с собственной судьбой. Он был бестактен, как объектив, которому плевать на приличия. Он подходил вплотную, ловил гримасу

боли, проблеск безумного счастья, пустоту в глазах. Он был здесь своим, отрешенным от повседневности ребенком, который нашел самую

интересную в мире песочницу и теперь строил из ее песка свои

сатирические куличики.

Корабль медленно отваливал от берега, унося свою команду в седую

неизвестность. Колодкин опустил камеру и посмотрел на воду. Там, в