СЕРЬЕЗНЫЕ

и

НЕСЕРЬЕЗНЫЕ

МЫСЛИ

Литературные

выкрутасы

Геннадий Колодкин

ХРАНИТЕЛЬ ОТНОСИТЕЛЬНЫХ ИСТИН

Старый библиотекарь, которого все звали просто Элиас, не искал в книгах истину. Он искал миры. Для него каждая книга была не хранилищем фактов, а застывшим отпечатком чьей-то реальности, капсулой времени, в которой жила своя, особенная сущность.

Однажды в его тихую обитель, пахнущую пылью и увядшей кожей переплетов, вошел молодой студент, горящий огнем неофита. Его звали Лео, и он жаждал найти «ту самую книгу», которая объяснит ему всё.

– Мне нужна абсолютная сущность, – заявил он, ударив ладонью по столу Элиаса так, что подпрыгнула чернильница. – Основа всего. То, что не меняется. Философы веками искали это! Где оно?

Элиас поднял на него глаза, в которых плескалось спокойствие веков. Он молча взял с полки тяжелый, потрескавшийся том в кожаном переплете и положил его перед Лео. На обложке не было названия.

– Вот, – сказал он. – Это трактат алхимика пятнадцатого века. Для него мир был живым организмом, где металлы стремились к совершенству, а звезды управляли судьбами. Его истина была абсолютной. Он знал, что свинец можно превратить в золото, потому что в его мире это было заложено в саму природу вещей.

Затем он достал тонкую брошюру начала двадцатого века.

– А это – манифест физика-позитивиста. Для него существует лишь то, что можно измерить. Мир алхимика для него – наивный бред, набор суеверий. Его истина – в формулах и экспериментах. И она тоже абсолютна.

Лео нахмурился.

– Но кто-то из них должен быть неправ!

– Неправ? – Элиас усмехнулся. – Для кого? Представь себе собаку, которая забежала в эту библиотеку. Для нее все эти книги – не более чем странно пахнущие предметы, которые можно погрызть. Понятия «письменность» в ее мире не существует. Значит ли это, что письменности нет? Или она есть, но только для нас? Где же тогда ее абсолютная сущность?

Он обвел рукой стеллажи, уходящие во тьму под потолком.

– Эта библиотека – не хранилище истины. Это кладбище и одновременно колыбель относительных миров. Каждый автор создавал свою вселенную, и она была реальна, пока он в ней жил, пока были те, кто мог ее понять. Мы иронизируем над древними, считая их наивными, но наши знания для них выглядели бы такой же нелепой магией, как письменность для собаки.

Лео молчал, переваривая услышанное. Он пришел за окончательным ответом, а получил лишь бесконечное множество вопросов.

– Так что же делать? – наконец спросил он. – Если нет абсолюта, то все бессмысленно?

– Наоборот, – тихо ответил Элиас. – Только теперь все и обретает смысл. Мышление перестает быть гонкой за финальным призом, который невозможно выиграть. Оно становится процессом, самим течением жизни. Мы не открываем смысл, мы его создаем в диалоге с миром.

Он подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался шум города, запахи дождя и голоса людей.

– Слышишь? – спросил старик. – Каждый из этих голосов – центр своей вселенной. Для одного Бог есть, и вся его жизнь – подтверждение этому. Для другого Бога нет, и он тоже найдет этому доказательства. Кто-то верит в равенство, кто-то – в иерархию. И каждый из них прав в пределах своего мира. Их реальности существуют бок о бок, как эти книги на полках.

Элиас повернулся к Лео. Его взгляд был не поучающим, а приглашающим.

– Философия – это не поиск истины, а способ существования. Искусство слушать другие миры, не пытаясь переделать их по своему образу и подобию. Ответственность не за «правоту», а за качество своего восприятия. Быть внимательным – значит сохранять пространство для других.

Лео посмотрел на свои руки, потом на книги, на старого библиотекаря. Огонь в его глазах сменился чем-то другим – более глубоким и спокойным. Он пришел за твердой опорой, а вместо этого почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но, к его удивлению, он не падал. Он парил.

– Значит, – медленно проговорил он, – ошибка – это не падение, а просто переход? Момент, когда один мир исчерпал себя и уступает место другому?

Элиас кивнул, и в его морщинах заиграла теплая улыбка.

– Именно. Мы не движемся к цели. Мы просто течем, как река. И, может быть, в этом вечном изменении, в этом бесконечном становлении и скрыта та самая сущность, которую ты искал. Не в неподвижном камне абсолюта, а в живом танце относительных истин.

Лео больше не хотел спорить. Он не получил ответа, но обрел нечто большее – свободу. Свободу от необходимости быть правым. Он глубоко вдохнул свежий воздух и впервые по-настоящему услышал многоголосый хор мира за окном. И в этом хоре не было фальши. Была только жизнь.

Лео вышел из библиотеки другим человеком. Мир вокруг него не изменился – все так же спешили по своим делам прохожие, гудели автомобили, а небо над городом было затянуто привычной серой дымкой. Но изменился он сам. Раньше он смотрел на все это как на декорации, на фоне которых разворачивался его личный поиск Истины. Теперь же каждая деталь, каждый звук, каждый случайный взгляд прохожего казались ему самодостаточными вселенными.

Вот женщина у цветочной лавки мучительно выбирает между розами и тюльпанами. Для нее в этот момент нет ничего важнее. Это ее маленькая, но абсолютно реальная драма выбора, ее истина. А вот двое рабочих, громко смеясь, обсуждают вчерашний футбольный матч. Их мир сейчас соткан из голов, передач и судейских ошибок, и он не менее значим.

Лео перестал оценивать. Он начал наблюдать, вслушиваться, соприкасаться. Его ум, прежде похожий на молот, стремящийся разбить скорлупу явлений и добраться до ядра, стал похож на воду, принимающую форму того, к чему прикасается. Он больше не спорил с друзьями до хрипоты, доказывая правоту Канта или Ницше. Вместо этого он задавал вопросы: «А почему ты так думаешь? Что это значит для тебя?» Он обнаружил, что за каждым, даже самым, как ему раньше казалось, примитивным мнением, скрывается целая история, уникальный опыт, своя логика.

Он стал чаще возвращаться к Элиасу, но они почти не говорили о философии. Они пили чай, молча глядя в окно, или перебирали старые, забытые фолианты. Элиас учил его не читать, а «слушать» книги.

– Эта книга злится, – говорил он, проводя сухой ладонью по обложке научного трактата. – Ее автор так отчаянно хотел доказать свою правоту, что его текст кричит. Он не оставляет места для читателя, он требует подчинения. А вот эта, – Элиас брал в руки тонкий сборник стихов, – она шепчет. Она не утверждает, а приглашает. Она знает, что ее смысл родится только в союзе с тем, кто ее прочтет.

Однажды Лео застал Элиаса за странным занятием. Старик сидел над двумя раскрытыми книгами, лежащими рядом. Одна была древним мистическим текстом о единении с божественным, другая – современным учебником по нейробиологии, объясняющим сознание через химические реакции в мозгу.

– Что вы делаете? – спросил Лео.

– Я создаю между ними диалог, – ответил Элиас, не отрываясь. – Они не спорят. Они просто звучат вместе. Одна говорит о «невыразимом опыте», другая – о «всплеске дофамина». Одна – о «пустоте», другая – о «снижении активности в префронтальной коре». Они описывают одно и то же путешествие, но на разных языках, с разных берегов одной реки. Истина не в одной из них. Она в пространстве между ними, в напряжении, которое рождается от их соседства.

Этот образ поразил Лео. Он понял, что вся его прошлая жизнь была попыткой выбрать один берег и объявить его единственно верным. Теперь он учился строить мосты.

Шли годы. Лео закончил университет, но не стал ни ученым, ни преподавателем. Он стал путешественником. Но он путешествовал не столько по странам, сколько по мирам людей. Он мог неделями жить в отдаленном монастыре, впитывая его тишину и ритуалы, а потом уехать в шумный мегаполис и работать волонтером в приюте для бездомных, слушая их истории. Он не искал экзотики. Он искал точки соприкосновения.

Когда Элиас умер, он оставил Лео свою библиотеку. В завещании было написано всего несколько слов: «Не храни книги. Позволь им говорить друг с другом».

И Лео понял свою задачу. Он не стал просто библиотекарем. Он превратил старую, пыльную обитель в место встреч. Здесь физики спорили с поэтами, священники пили чай с атеистами, художники обсуждали свои работы с математиками. Лео не был модератором этих встреч, он был их тихим садовником. Он просто создавал пространство, где самые разные, порой противоположные миры могли безопасно соприкоснуться, не пытаясь уничтожить друг друга.

Иногда, поздно вечером, когда все расходились, Лео оставался один в гулкой тишине. Он бродил между стеллажами, касаясь корешков, и чувствовал, как гудит это многоголосое пространство. Он больше не искал абсолютную сущность. Он научился жить внутри ее бесконечного, вечно меняющегося танца. И в этом движении, в этом непрекращающемся диалоге миров, он находил покой, который был глубже любой, самой незыблемой истины. Он стал хранителем не истин, а самой возможности их существования.

Однажды в библиотеку забрела молодая женщина по имени Анна. Она была программистом, человеком алгоритмов и строгой логики. Ее мир состоял из нулей и единиц, из четких команд и предсказуемых результатов. Она пришла сюда из любопытства, услышав о «странном месте, где ни о чем не спорят».

Она застала Лео сидящим на полу в окружении разложенных веером карт: старинных, морских, с нарисованными на них чудовищами, и современных, спутниковых, испещренных точными координатами.

– Ищете сокровища? – с легкой иронией спросила Анна.

Лео поднял голову и улыбнулся.

– В некотором роде. Я пытаюсь понять, как меняется само понятие «места». Для создателя этой карты, – он указал на пожелтевший пергамент, – вот этот завиток означал «здесь живут сирены, смертельная опасность». Это была такая же реальная информация, как для вас – GPS-координата. Его мир был наполнен смыслом, намерением, опасностью. А для создателя этой, – он коснулся глянцевой распечатки, – это просто точка с определенной глубиной и температурой воды. Мир стал безопаснее, но и молчаливее. Какая карта «истиннее»? Та, что спасала жизнь моряку, или та, что позволяет проложить курс танкеру?

Анна села рядом, заинтригованная. В ее мире код либо работал, либо нет. Ошибка была абсолютной.

– Та, что точнее описывает физическую реальность, конечно. Сирен же не существует.

– Не существует для нас, – мягко поправил Лео. – Но они существовали в реальности того моряка. Они влияли на его решения, вызывали страх, заставляли его молиться. Они были мощнейшим фактором его бытия. Убрав сирен с карты, мы не просто исправили ошибку. Мы стерли целый пласт реальности, заменив его другим. Мы не приблизились к «абсолютной» карте мира, мы просто нарисовали свою, удобную для наших задач.

Он аккуратно сложил карты.

– Ваша работа, программирование, – это ведь тоже создание миров, не так ли? Вы пишете правила, по которым будет существовать реальность внутри машины. И в пределах этой реальности ваши законы абсолютны. Но стоит выключить питание – и вся вселенная исчезает.

Эти слова попали в цель. Анна часто ощущала странный разрыв между элегантной логикой своего кода и хаотичной, непредсказуемой жизнью за пределами экрана. Она стремилась упорядочить мир, подчинить его алгоритмам, но он постоянно ускользал.

Она стала приходить в библиотеку все чаще. Она не читала книг. Она слушала. Слушала, как биолог, восхищенный сложностью клеточного механизма, спорил не со священником, а с его ощущением чуда. Они не опровергали друг друга; они, к удивлению Анны, находили общий язык в самом чувстве благоговения перед сложностью, которую каждый описывал по-своему. Она видела, как старый историк, рассказывая о давно исчезнувшей цивилизации, вдруг замолкал, а молодой скульптор, сидевший рядом, говорил: «Я понимаю. Это как пытаться высечь из камня то, что уже не чувствуешь. Остается только форма, а жизнь ушла».

Постепенно Анна начала замечать «сирен» и в своем мире. Она поняла, что «эффективность», «оптимизация», «прогресс» – это не объективные законы природы, а мифы ее собственного племени, ее собственной цивилизации. Могущественные, полезные, но все же мифы. Они определяли ее решения, вызывали тревогу, заставляли двигаться вперед. Они были так же реальны и так же относительны, как морские чудовища на старой карте.

Ее код начал меняться. Он оставался точным и функциональным, но в нем появилось что-то еще – то, что она сама называла «воздухом». Она стала оставлять в своих программах пространство для непредсказуемости, для человеческой «ошибки», которую теперь воспринимала не как баг, а как проявление иной, неалгоритмической логики. Ее интерфейсы стали интуитивнее, словно они не диктовали пользователю, что делать, а вступали с ним в диалог.

Однажды вечером, когда библиотека уже опустела, она осталась помочь Лео расставить книги.

– Знаешь, – сказала она, проводя рукой по корешку томика сонетов, – я всю жизнь строила стены. Четкие, логичные, непробиваемые. А ты показал мне, как строить мосты. Это гораздо страшнее. И гораздо интереснее.

Лео кивнул, принимая у нее книгу.

– Мосты не ведут к конечной цели. Они просто соединяют берега. Их ценность – в самом соединении.

Он поставил книгу на полку. Она встала между трактатом по квантовой механике и сборником дзенских притч. И в этот момент Анна ясно увидела, что они не противоречат друг другу. Они просто смотрят на одну и ту же непостижимую реку с разных точек, и тишина между ними наполнена не пустотой, а гулом бесконечных возможностей. И эта тишина была самым главным, чему она научилась в этом странном месте. Она была тем самым «воздухом», которого так не хватало ее миру.

БОГИ-АВТОМАТЫ

Материала текстового так много я наплодил, что начинаю в нем плутать. Архивы становятся обузой для дальнейшего творчества, несмотря на тот факт, что я их вычищаю, систематизирую, оцифровываю. Но их такое великое множество! Хуже всего – они разбросаны по разноименным папкам, к тому же продублированы (на крайний случай) – я перестаю ориентироваться в этой груде текстов, в этом «вселенском хаосе». Моя голова протестует, отказывается в этой свалке что-то выискивать. Я тону. Я утопаю. Спасите меня, о, боги! Но богам по huyu моя печаль. Теперь мне понятно, что такое Творчество: это утопание в собственном продукте, гибель от перепроизводства. Интеллект плодит информацию, и в ней замыкается. Так узник своей одержимостью и неугомонностью собственноручно замуровывает сам себя в тесный склеп. Его остановят только г-жа Время и г-жа Смерть.

Творчество есть самоубийство изощренным способом. Творчество есть умственный суицид. Творчество сродни тихому умопомрачению. Творчество в сути есть очень вредный для физического здоровья, нездоровый психический процесс. Художники – это генетическая аномалия биологического вида. Творчество есть все та же шизофрения. Что есть шизофрения – никто не знает (хотя все об этом говорят). Что есть человеческое (да и вообще) сознание – никто не знает (хотя все об этом говорят). Мы, люди, топчемся на границе Знание-Незнание. Мы все безумцы. Мы автоматы. Мы биологические автоматы. Нам не дано окружающий мир понять. Наш язык не дает нам понять. Никому не дано мир понять (мешает язык, он создает иллюзию понимания). Даже богам. Они такие же автоматы. Они тоже марионетки. Марионетки других марионеток. Кстати (для справки), их, так называемых богов, в природе не существует (и huy на них, никакой жалости. Хотя с ними жизнь как бы веселее, насыщеннее: они как приправа, с которой пища вкуснее).

Боги – автоматы, марионетки. Интересная идея! Художественный образ смачный! Все космическое Пространство охвачено неуемным автоматизмом. Ohuet'! Вот картина! Фактически речь идет о всеобщем БЕЗУМСТВЕ. Разума не существует! Разум есть нечто идеальное, но нереальное. Вот отчего нам недоступно понимание того, что мы называем сознанием в собственной голове. Сознания нет. Есть некая РЕФЛЕКСИЯ. Чисто Павловские рефлексы: звоночек прозвенел – у собаки выработалась слюна. Абсолютная рефлексия!!! Мир это только механическая рефлексия. Действие равно противодействию. Ты мне – я Тебе. Мир рефлексирует. Прогноз невозможен. Случайности. Нет плана. «Бог» создавал мир чисто рефлекторно, без плана в голове: что получится – то и получится. Вот и получилось. Библия – это, в свою очередь, рефлексия уже двуногого «Царя природы». Истины нет – есть только расхожий рефлексирующий бред, бредятина, умственная отрыжка. Попытки… попытки… попытки… попытки… Столько энергии расходуется на холостые выхлопы… Так выглядит Вселенский мир. Это данность. Никакого разочарования. Нет повода к немедленному суициду. Вот она, Первая Истина. Правда Жизни. Автоматизм – и ничего личного, так сказать. Какой интересный выброс адреналина. И, кстати, не пил. Пойло есть, но я ни-ни. Да уж.

СОЗНАНИЕ и НАБЛЮДАТЕЛЬ

Архивариус К-17 бережно смахнул пыль с металлической пластины. На ней тускло светились символы: «Проект «Хронос». Объект 7. Земля». Он подключил нейроинтерфейс, и архив ожил, разворачиваясь в его сознании не просто текстом, а потоком образов и ощущений. Это были записи последнего Наблюдателя с давно погибшей планеты.

«Без Наблюдателя процесса взаимодействия двух материальных частей нет духовного начала. Без Наблюдателя нет сознания материальной системы».

Я сижу на склоне холма. Передо мной раскинулся луг. Два шмеля, два мохнатых комочка материи (М и М1), кружат над цветком клевера. Их траектории пересекаются, они сталкиваются, кувыркаются в воздухе и разлетаются. Если бы я мог остановить мгновение, вырезать этот кадр из потока времени, я бы увидел лишь застывшую конфигурацию атомов. Два объекта в пространстве. Никакого смысла, никакой жизни, никакого сознания.

Но я не останавливаю время. Я наблюдаю. Я вижу их танец, их борьбу или игру. Мой мозг, мой внутренний аппарат восприятия, соединяет отдельные кадры-мгновения в единый, непрерывный процесс. И в этот самый момент, в моей голове, рождается модель. Модель их взаимодействия. Я наделяю их намерениями, целями, волей. В моем сознании их бессмысленный полет обретает смысл. Сознание системы «шмель-шмель» не существует в самих шмелях. Оно появилось только что, одновременно со мной, Наблюдателем. Это субъективный феномен, рожденный в моем мозгу.

«Отсюда человек наделяет сознанием лишь те живые системы, в которых скорости процессов могут наблюдаться человеком».

Я перевожу взгляд на старый дуб, стоящий на вершине холма. Для меня он – символ незыблемости, почти неживой материи. Я вижу его кору, листья, ветви. Я могу просидеть здесь целый день, и мне покажется, что ничего не изменилось. Его жизнь протекает в ином темпе. Его «кинопленка» – это один кадр в несколько дней, а то и месяцев. Сок медленно движется под корой, корни на миллиметры вгрызаются в землю, почки набухают неделями. Скорость смены его фаз-состояний лежит ниже порога моего восприятия. Я не могу уловить этот «фильм», поэтому в моем сознании дуб – объект, а не субъект. Он «неживой» или, в лучшем случае, «полуживой».