Серия коротких историй,

написанных на основе газетного интервью.

1994 год.

Глава 1

ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ

1.

Профессор Аркадий Львович Сомов любил простые вещи. Не в смысле примитивные, а в смысле — элегантные в своей основе. Как любил повторять Эйнштейн: «Все следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того». Иллюзия Шарпантье, или, как он ее называл для студентов, «иллюзия предрасположенности», была именно такой вещью: простой, изящной и вскрывающей глубокие механизмы нашего сознания.

В его кабинете, заставленном книгами и старыми научными приборами, всегда лежали на бархатной подкладке два шара. Они были абсолютно идентичны на вид: гладкие, черные, размером с бильярдный. Но один был выточен из свинца, а другой — из легкого, почти невесомого пластика.

Сегодня у него в гостях был молодой журналист, бойкий парень по имени Олег, писавший статью о «загадках человеческого мозга».

— Итак, Аркадий Львович, вы утверждаете, что мы постоянно обманываемся? — с легкой провокацией спросил Олег, готовя диктофон.

— Не обманываемся, — мягко поправил профессор. — Мы прогнозируем. Мозг — это машина для предсказаний. Смотрите.

Он протянул Олегу сначала свинцовый шар. Журналист взял его, и его рука заметно просела под неожиданной тяжестью.

— Ого! Тяжелый.

— А теперь этот, — Сомов подал пластиковый.

Олег взял его с той же готовностью, но рука взметнулась вверх, почти выронив обманчиво легкий предмет.

— Фух, а этот почти ничего не весит.

Профессор несколько раз повторил процедуру, давая Олегу то один, то другой шар. Мозг журналиста быстро адаптировался, мышцы заранее напрягались в ожидании веса или, наоборот, расслаблялись. Он создавал предрасположенность, предварительное намерение.

— А теперь, — сказал Сомов с хитрой улыбкой и достал из ящика стола два других шара, на этот раз выточенных из дерева и абсолютно одинаковых по весу. — Какой из них тяжелее?

Олег взял по шару в каждую руку. Он подержал их, взвесил, прикрыл глаза, сосредоточился.

— Этот… — он указал на шар в правой руке. — Этот определенно тяжелее. Ненамного, но чувствуется.

Профессор усмехнулся.

— Они одинаковые. До грамма. Ваш мозг только что создал для вас реальность. Он привык, что черный шар может быть либо очень тяжелым, либо очень легким. Когда вы взяли два средних, он не смог принять их как «просто одинаковые». Он начал искать разницу, опираясь на предыдущий опыт, и нашел ее там, где ее нет. Это и есть иллюзия предрасположенности. Мы выносим суждение до того, как получаем все факты.

— И это… нормально? — спросил Олег.

— Это необходимо для выживания! — с жаром ответил профессор. — Представьте себе антилопу в саванне. Она видит колыхание травы. Она не будет стоять и анализировать: «Это ветер? Или просто лев потягивается после обеда?» Нет! Ее мозг мгновенно создает предварительное намерение: «Опасность! Бежать!» Эта ошибка — принять ветер за льва — стоит ей всего нескольких калорий. А вот обратная ошибка — принять льва за ветер — будет стоить ей жизни. Наша способность создавать предрасположенность, давать предварительную оценку — это эволюционный дар.

Он сделал паузу, его взгляд стал серьезнее.

— Знаете, кто никогда не ошибается в этом тесте?

Олег пожал плечами.

— Мои пациенты из клиники. Шизофреники.

Профессор вспомнил своего пациента, тихого и отрешенного молодого человека по имени Кирилл. Когда Аркадий Львович проводил с ним этот эксперимент, Кирилл без малейшего удивления брал то тяжелый, то легкий шар. Его мышечная реакция была точной, но какой-то механической, лишенной предвкушения. А когда ему дали два одинаковых деревянных шара, он подержал их секунду и спокойно констатировал:

— Они одинаковые.

Никаких сомнений. Никаких иллюзий. Безошибочная оценка.

— Вы думаете, это хорошо? — спросил профессор у журналиста, словно продолжая свой внутренний диалог. — Кирилл видит мир таким, какой он есть, в каждый конкретный момент. Его мозг не строит мостов между прошлым опытом и будущим ожиданием. Он не создает «предварительного намерения». И это ужасно.

Олег непонимающе смотрел на него.

— Это дает ему дефект перспективы, — пояснил Сомов. — Он не может спланировать день, потому что для него будущее — это не серия вероятностей, основанных на прошлом, а просто черный ящик. Он не может понять намек или иронию, потому что не считывает предварительный контекст. Его мир рассыпается на миллиарды несвязанных «здесь и сейчас». Он видит деревья, но не видит леса. Его безошибочность — это не дар, а проклятие. Она лишает его способности жить в потоке времени, связывать причину и следствие, надеяться, мечтать, любить… Ведь все это — лишь формы прекрасной, жизненно необходимой предрасположенности.

Профессор замолчал, глядя на два одинаковых деревянных шара в руках Олега.

— Мы ошибаемся, чтобы жить, — тихо заключил он. — Наш мозг постоянно пишет черновик будущего, основываясь на прошлом. И эта иллюзия, эта готовность обмануться, и есть то, что делает нас людьми. То, что позволяет нам сделать шаг в завтрашний день, даже не зная наверняка, окажется он тяжелым, как свинец, или легким, как перышко.

2.

Олег медленно положил шары обратно на стол, словно они вдруг стали хрупкими. Слова профессора гудели у него в голове, превращая простой фокус в притчу о человеческой природе. Он посмотрел на свой диктофон, на мигающий красный огонек, и понял, что его статья о «загадках мозга» только что обрела сердце.

— Но… Кирилл… — начал Олег, подбирая слова. — Он получает какое-то лечение? Можно ли научить его мозг снова ошибаться?

Аркадий Львович тяжело вздохнул и подошел к окну, за которым начинался осенний вечер. Город зажигал первые огни, каждый из которых был результатом чьего-то плана, чьей-то предрасположенности.

— В этом и заключается трагедия, Олег. Мы пытаемся медикаментозно восстановить химический баланс в его мозгу, чтобы эти «мосты» между прошлым и будущим начали снова выстраиваться. Но это все равно что чинить сложнейший часовой механизм кувалдой. Иногда нам удается добиться ремиссии. Кирилл начинает лучше ориентироваться в быту, может поддержать простой разговор о погоде на завтра. Но я вижу в его глазах… не радость возвращения, а колоссальную усталость.

Профессор обернулся. Его лицо в сумерках казалось высеченным из камня.

— Представьте, что вы всю жизнь прожили в абсолютно тихой комнате. И вдруг кто-то включает радио на полную громкость. Для нас этот шум — музыка, информация, жизнь. Для него — оглушающая какофония. Мир ожиданий, намеков, недосказанностей, вероятностей, который для нас естественен, для него — мучительный хаос. Он снова начинает «предугадывать» вес шара, но это не приносит ему облегчения. Наоборот, он начинает бояться ошибиться. Его безошибочный мир был хоть и плоским, но безопасным.

Олег вспомнил, как сам легкомысленно подбрасывал шары, как его мышцы играли, готовясь к весу. Это была игра. Для Кирилла, выходящего из своего состояния, та же игра превращалась в экзамен, который он боялся провалить.

— Я навещал его на прошлой неделе, — продолжил Сомов тихим голосом. — Он сидел в саду клиники и просто смотрел на падающие листья. Я спросил, о чем он думает. Знаете, что он ответил? «Каждый лист падает по своей траектории. Их нельзя предсказать. Они просто падают».

Профессор помолчал, давая фразе повиснуть в воздухе.

— Он не видел в этом красоты осени. Не думал о приходе зимы или будущей весне. Он не вспоминал детство, когда сгребал такие же листья в кучи. Он видел лишь серию несвязанных физических явлений. Идеальный, беспристрастный наблюдатель. И самый несчастный человек на свете.

В кабинете стало совсем темно. Олег не решался нарушить тишину. Он чувствовал, как границы его понимания мира расширяются и трещат по швам. Его собственная способность раздражаться из-за пробок на дорогах (предварительная оценка потерянного времени), радоваться пятнице (предрасположенность к отдыху), выбирать подарок девушке (прогноз ее реакции) — все это было не просто набором привычек, а самой тканью его существования. Тканью, которой Кирилл был лишен.

— Так что, когда в следующий раз поймаете себя на том, что судите о книге по обложке или о человеке по первому впечатлению, — профессор включил настольную лампу, и ее теплый свет вырвал их из полумрака, — не корите себя слишком сильно. Вы просто подтверждаете, что вы — живой. Что ваш мозг работает, строит прогнозы, рискует и ошибается. Он создает для вас непрерывную историю, а не смотрит слайд-шоу из отдельных моментов.

Аркадий Львович взял в руки один из деревянных шаров и задумчиво повертел его.

— Наша жизнь — это не сумма точных фактов. Это повесть, которую мы сами себе рассказываем, постоянно забегая вперед. И в этой повести иллюзии, ожидания и даже ошибки куда важнее безупречной, но мертвой точности. Пожалуй, это и есть главный парадокс сознания. И самая большая его ценность.

ЗАКОН ДЖУНГЛЕЙ

Старый Вожак, Клык, пал. Не от болезни и не от клыков леопарда, а от времени. Его огромное, изношенное тело лежало под сенью баньяна, и стая, еще вчера гудевшая от его грозного рыка, замерла в напряженной тишине. Вакуум власти — самое опасное, что может случиться в джунглях. И он заполнился мгновенно.

Первым дернулся Брут. Молодой, с мускулами, перекатывающимися под лоснящейся шерстью, он всегда ходил тенью Клыка, ожидая своего часа. Он издал короткий, самоуверенный крик и оскалил желтоватые клыки. Это был вызов.

Ответом ему стал рев Грома — обезьяны не такой массивной, но жилистой и злой, с глазами, полными застарелой обиды. Он годами был вторым после Клыка, его верным «помощником», и считал трон своим по праву.

Иерархия, выстраиваемая годами, рухнула в один миг. Начался первобытный хаос.

Воздух взорвался визгом, криками и глухими ударами. Брут и Гром сцепились в центре поляны, превратившись в яростный клубок шерсти и мышц. Это был не просто бой, это был акт творения нового порядка. Каждая обезьяна в стае инстинктивно понимала: сейчас решается ее будущее место под солнцем.

Остальные не остались в стороне. Помощники Грома, его «лейтенанты», тут же набросились на тех, кто посмел выказать симпатию Бруту. Самки с детенышами в панике забились на самые высокие ветки, их крики смешивались с ревом дерущихся самцов. Молодняк, еще вчера беззаботно игравший, теперь в страхе жался к матерям, впитывая первый и главный урок жизни: сила решает все.

Драка была короткой и жестокой. Брут, полный молодой, неудержимой ярости, оказался сильнее. Он вцепился в плечо Грома, рванул, и тот, взвыв от боли, рухнул на землю. Брут не стал его добивать. Он встал над поверженным врагом, ударил себя кулаками в грудь и издал победный рев, который эхом прокатился по джунглям.

Все замерло. Скандал утих. Новый закон был написан.

Брут стал вожаком.

И сразу же началось распределение ценностей. На поляне лежала огромная связка бананов, добытая еще при старом вожаке. Брут, тяжело дыша, подошел к ней. Он неторопливо выбрал самый крупный и спелый плод и начал есть. Никто не смел пошевелиться. Вся стая, измученная и взбудораженная, с голодными глазами следила за каждым его движением. Он ел медленно, с наслаждением, демонстрируя свое право. Он — главный. Он ест первым.

Когда Брут насытился, отбросив недоеденную кожуру, он кивнул в сторону Грома. Тот, хромая и зализывая рану, покорно подошел. Теперь он был первым помощником. Ему и еще паре самых сильных самцов, примкнувших к Бруту в драке, было позволено взять свою долю. Они ели быстро, с опаской оглядываясь на нового вожака.

Затем настал черед «вторых» — тех, кто был достаточно силен, чтобы заявить о себе, но не посмел бросить вызов лидеру. Они расталкивали друг друга, урча и отвоевывая бананы получше.

И только когда и они наелись, к остаткам пиршества допустили «чернь». Старые, слабые, молодые самцы без авторитета и самки без сильных покровителей — они подбирали то, что осталось. Помятые плоды, обрывки, кожуру. Они ели в унизительной спешке, готовые в любой момент отскочить от удара более сильного сородича. Иерархия была выстроена. Жестко, наглядно, по самому примитивному закону.

Прошло несколько дней. Стая привыкала к новому порядку. И теперь, наблюдая за ними, можно было безошибочно определить, кто есть кто, даже не видя процесса дележа пищи.

Вот молодой самец по имени Хвост, один из аутсайдеров, робко подходит к Грому, который отдыхает на толстой ветке. Гром лениво поворачивает голову. Хвост опускает взгляд, издает тихий, подобострастный звук и начинает аккуратно, пальцами, перебирать шерсть на спине могучего помощника вожака. Он ищет не блох — их, может, и нет вовсе. Это ритуал. Акт подчинения. Слабый обыскивает сильного, признавая его превосходство.

А сам Брут сидит выше всех. К нему никто не смеет подойти с подобным предложением. Его шерсть — неприкосновенна. Он — вершина пирамиды. Он никого не обыскивает и не позволяет обыскивать себя. Он просто смотрит на свои владения, на свою стаю, где каждый знает свое место, завоеванное в драке и скрепленное страхом. И в его глазах нет ни гордости, ни радости. Только холодная, вечная бдительность. Ведь он знает: где-то внизу, в рядах «черни» или даже среди его «помощников», уже подрастает новый Брут, чьи мускулы наливаются силой, а в глазах загорается огонь бунта. Таков закон. И он не меняется. Ни в джунглях, ни, как говорят, в мире людей.

СОВЕСТЬ НАСЛЕДСТВЕННАЯ

Барон фон Рихтер, или просто Барс, был веймаранером в пятом поколении. Его серебристая шерсть лоснилась даже в тусклом свете петербургской осени, а янтарные глаза смотрели на мир с врожденным аристократизмом. В его роду были чемпионы выставок, верные спутники дипломатов и даже один пес, которому, по семейной легенде, пожимал лапу сам великий князь. Барс жил в профессорской квартире на Петроградской стороне, и его жизнь была так же размеренна и интеллигентна, как лекции его хозяина, Антона Павловича, по истории искусств.

Совесть для Барса была не пустым звуком. Она была вшита в его генетический код, как умение делать стойку или приносить дичь, не помяв пера. Он никогда не клянчил еду со стола, а лишь деликатно садился поодаль, выражая взглядом вежливое ожидание. Он не лаял на курьеров, а встречал их сдержанным вилянием хвоста. Если случайно в азарте игры он задевал фарфоровую статуэтку на нижних полках стеллажа, он не убегал, поджав хвост. Нет, он ложился рядом, клал голову на лапы и с виноватым вздохом ждал прихода Антона Павловича, чтобы принять укор с достоинством.

«Совесть – это нечто наследственное, – любил говорить профессор своим студентам, поглаживая Барса по умной голове. – Это память рода, моральный камертон. Посмотрите на него. Он не просто дрессирован, он воспитан поколениями своих предков, живших в приличных домах».

Однажды в их размеренную жизнь ворвался хаос в виде маленького, чумазого щенка, которого дочь профессора, Катя, подобрала у метро. Его назвали Жулик. Имя полностью соответствовало его натуре. Жулик был дитя улиц, его родословная терялась в подворотнях и на пустырях. Совесть для него была абстракцией. Он воровал котлеты со стола, грыз ножки антикварных стульев и с упоением гонял голубей, считая это высшим проявлением доблести.

Барс смотрел на это с немым укором. Он пытался быть наставником. Когда Жулик в очередной раз тащил с вешалки хозяйский ботинок, Барс преграждал ему путь, мягко, но настойчиво забирал трофей и относил на место. Он делился своей едой, хотя Жулик норовил съесть и его порцию. Он показывал, как нужно просить ласку – не напрыгивая и пачкая брюки, а аккуратно положив голову на колени.

Жулик учился, но его природа брала свое. Самым большим его грехом была страсть к помойкам. Запах вчерашнего супа и заветренной колбасы манил его, как сирена Одиссея.

В один из дождливых вечеров, во время прогулки, Жулик учуял особенно соблазнительный аромат, идущий от переполненных баков. Он рванул поводок из рук Кати и нырнул в кучу мусора. Через мгновение оттуда раздался визг. Большая бродячая собака, считавшая эти баки своей территорией, вцепилась в наглого щенка.

Катя закричала. Антон Павлович замер в растерянности. А Барс… В его янтарных глазах не было ни секунды сомнения. Забыв о своем аристократизме, о чистой шерсти и врожденной брезгливости, он сорвался с места. Это был не элегантный галоп чемпиона, а яростный, первобытный бросок. Он врезался в бродягу, и на мгновение двор огласился рыком и визгом.

Барс не был бойцом. Его предки охотились на уток, а не дрались в подворотнях. Но в этот момент в нем говорила не кровь чемпионов, а нечто более древнее и важное. Совесть. Ответственность за того, кто был слабее и глупее. Он не мог поступить иначе.

Когда Антон Павлович оттащил драчунов, Барс стоял, тяжело дыша. Его бок был оцарапан, а безупречная серебристая шерсть испачкана грязью и чем-то липким из мусорного бака. Жулик, скуля, жался к его ногам.

Дома, когда рану обработали, а грязь смыли, Барс лежал на своем коврике. Он не выглядел как герой. Он выглядел уставшим и немного смущенным, словно нарушил какой-то неписаный кодекс приличий. Жулик подполз к нему и впервые в жизни не попытался отобрать игрушку или залезть в миску. Он просто лег рядом и осторожно, почти невесомо, вылизал Барсу ухо.

В этот вечер Антон Павлович долго смотрел на своих собак.

«Да, совесть – это нечто наследственное, – тихо сказал он, обращаясь скорее к самому себе. – Она передается из поколения в поколение. Но иногда… иногда она передается не только по крови. Иногда она передается через поступок. От одного сердца – другому».

И глядя, как маленький уличный сорванец доверчиво прижимается к своему благородному спасителю, профессор понял, что сегодня род Жулика, возможно, впервые в своей безымянной истории, получил свой первый урок совести. И урок этот был преподан не словами, а поступком веймаранера в пятом поколении, чье благородство оказалось сильнее инстинктов и глубже любой родословной.

СИЛА И УМ

Тишина в старой профессорской квартире была густой, как пыль на корешках книг. Она нарушалась лишь скрипом паркета под ногами хозяина, Льва Аркадьевича, и тихим гудением холодильника из кухни. Его гость, Николай, сидел в глубоком кресле, зажав в пальцах остывшую чашку чая. Они были друзьями с университетской скамьи, и их споры, начавшиеся полвека назад, казалось, так и не закончились, лишь меняли декорации.