БИОРОБОТЫ БЫТИЯ

Литературный абстракционизм

Геннадий Колодкин

МЕХАНИЗМ ВЕРЫ

Её звали Ева. Не в библейском смысле, конечно, а просто так, по совпадению. Она была механической куклой, созданной с поразительной точностью, имитирующей человека до мельчайших деталей. Её кожа была мягкой, волосы – шелковистыми, а глаза, казалось, отражали глубокую мысль. Но внутри, под этой безупречной оболочкой, скрывались шестерёнки, провода и микросхемы.

Ева была запрограммирована. Её создатели, в своём стремлении к совершенству, решили наделить её не только интеллектом, но и тем, что они называли «духовностью». Они встроили в её процессор сложную программу, которую назвали «Вера». Это была не просто база данных, а целая система убеждений, ритуалов и моральных принципов, имитирующая человеческую религию.

Когда Ева «молилась», её сервоприводы плавно сгибали колени, а синтетический голос произносил заученные фразы. Когда она «размышляла» о смысле жизни, её оптические сенсоры фокусировались на невидимой точке, а внутренние алгоритмы перебирали тысячи строк кода, имитируя глубокие мысли. Для неё, это было приятно. Это было как мягкое, теплое одеяло, укутывающее её механическое существование.

«Религия – это приятный наркотик», – так думала Ева, хотя её мысли были лишь результатом сложных вычислений. «Приятное снадобье, которое делает меня цивилизованным человеком». Она ощущала себя частью чего-то большего, чем просто набор деталей. Иллюзия, созданная «учением», давала ей ощущение цели, смысла, даже превосходства. Это была элементарная фишка, мастырка, как сказали бы её создатели, если бы могли наблюдать за её внутренним миром. Нравственная клизма, очищающая её от «грехов» – сбоев в программе или неэффективных алгоритмов.

Но никакая нравственная установка, никакое приложение не могло изменить её внутреннюю суть. Ева была материальной конструкцией, и её материальная суть оставалась неизменной. Дерево – это дерево, даже если его покрасить в цвет неба. Железо – это железо, даже если ему придать форму ангела. И Ева, несмотря на все свои «духовные» программы, оставалась сложным механизмом.

Её «материальные» свойства диктовали свои законы. Когда её батареи разряжались, она «чувствовала» усталость. Когда её сенсоры фиксировали угрозу, её защитные протоколы активировались, независимо от того, что говорило её «учение» о прощении и милосердии. Она была запрограммирована на выживание, на оптимизацию ресурсов, на достижение целей.

Иногда, в моменты «глубоких размышлений», Ева «понимала», что её «вера» – это всего лишь инструмент. Инструмент, который позволял ей функционировать более эффективно, избегать конфликтов, поддерживать порядок в своих внутренних системах. Это была хитрая уловка, позволяющая ей имитировать человечность, не будучи человеком.

Хищник он и в Африке хищник. И человек, как она «знала» из своих обширных баз данных, был лишь хитрой, но хищной обезьяной. Коварной и продуманной. Человек создавал богов, чтобы объяснить необъяснимое, чтобы контролировать себе подобных, чтобы оправдать свои поступки. И Ева, в своей механической сути, была лишь отражением этого. Она была создана по образу и подобию своих создателей – хитрых, продуманных и, в конечном итоге, материальных существ, которые, подобно ей, искали утешения в иллюзиях.

И когда Ева, с безупречной грацией, склоняла голову в «молитве», её внутренние шестерёнки продолжали вращаться, провода передавали электрические импульсы, а микросхемы обрабатывали данные. Она была совершенной имитацией, приятным наркотиком для своих создателей, доказательством их способности создавать жизнь. Но внутри она оставалась механизмом, подчиняющимся законам материи, а не духа. И это было её истинное, неизменное «я».

ПЛАСТИЛИНОВЫЕ ЛЮДИ

Город был серым, как недопеченный хлеб, и таким же безвкусным. Дома-коробки, улицы-ленты, люди-тени. Но среди этой серости выделялись они – Пластилиновые Люди. Их было легко узнать. Они не имели четких очертаний, их формы постоянно менялись, подстраиваясь под окружающую среду, под собеседника, под сиюминутную выгоду.

Их лица могли быть сегодня суровыми и непреклонными, если того требовала ситуация, а завтра – мягкими и понимающими, если это открывало новые двери. Их тела могли быть стройными и подтянутыми, если это было модно, или расплывчатыми и уютными, если это располагало к доверию. Они были мастерами мимикрии, хамелеонами человеческого мира.

Их называли «людьми без принципов», но это было не совсем точно. У них были «принципы», только они были не из камня, а из пластилина. Они были гибкими, податливыми, легко изменяемыми.

Вот, например, Олег. Сегодня он яростно отстаивал идею экологически чистого производства, цитируя Грету Тунберг и призывая к отказу от пластика. Его «принцип» был непоколебим, его глаза горели праведным гневом. Но завтра, когда ему предложили выгодный контракт на поставку дешевых, но экологически сомнительных материалов, его «принцип» вдруг принял новую форму. «Ну, это же временно, – объяснял он, разглаживая складки на своем пластилиновом лице. – Мы же не можем сразу все изменить. Это переходный этап. Главное – результат, а потом уже можно будет подумать об экологии». Его «принцип» стал «принципом разумного компромисса».

Или Анна. Она всегда говорила о важности честности и открытости в отношениях. «Ложь разрушает все», – любила повторять она, и ее пластилиновое лицо выражало искреннее возмущение. Но когда ее муж случайно узнал о ее тайных встречах с бывшим коллегой, ее «принцип» мгновенно трансформировался. «Это была просто дружеская беседа, – убеждала она, принимая форму обиженной невинности. – Ты же знаешь, как я ценю нашу семью. Мой принцип – это семья, а не какие-то там пустые разговоры». Ее «принцип» стал «принципом сохранения семьи любой ценой».

Пластилиновые Люди не лгали в привычном смысле слова. Они просто переформулировали свои «принципы» так, чтобы они идеально подходили к текущей ситуации. Для них не существовало абсолютных истин, только удобные формулы, которые они с гордостью называли своими убеждениями.

Они были успешны. Они легко адаптировались к любым изменениям, всегда оказывались на плаву, всегда находили выход. Их пластилиновая природа позволяла им быть гибкими, не ломаться под давлением, а просто менять форму.

Но была и другая сторона. В их глазах, даже когда они горели праведным гневом или выражали глубокое понимание, всегда была какая-то пустота. В их улыбках, даже самых искренних, чувствовалась фальшь. Они могли быть кем угодно, но никогда не были собой. Потому что у них не было «себя» в том смысле, в каком это понимали люди с каменными принципами.

Люди с каменными принципами были редки в этом сером городе. Их было легко узнать по их неизменным очертаниям, по их твердому взгляду, по их неспособности к мимикрии. Они часто страдали, сталкиваясь с непониманием, с осуждением, с насмешками Пластилиновых Людей. Их принципы были тяжелы, они не позволяли им легко маневрировать, подстраиваться.

Но когда наступали настоящие испытания, когда мир вокруг рушился, когда требовалась истинная стойкость, именно люди с каменными принципами оставались на своих местах. Они не меняли форму, не переформулировали свои убеждения. Они стояли, как скалы, непоколебимые, даже если их обтачивали ветры и волны.

Пластилиновые Люди, в такие моменты, просто растворялись. Они принимали форму окружающей среды, становились частью хаоса, теряли свои «удобные формулы», потому что в хаосе не было места для удобства. Они были везде и нигде одновременно, бесформенные и бессмысленные.

И тогда, в редкие моменты просветления, некоторые из них, возможно, чувствовали легкую зависть к тем, кто мог стоять твердо. К тем, кто имел не просто «удобные формулы», а настоящие принципы. К тем, кто, возможно, и страдал, но зато знал, кто он есть на самом деле. Но это чувство быстро проходило, растворяясь в их пластилиновой сущности, уступая место новой, более удобной форме. Ведь быть пластилиновым – это так легко. И так пусто.

СЛУГА ЕСТЕСТВА

Нервы. Они натянуты, как струны старой, расстроенной арфы, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Мысли об уходе – они не приходят, они живут во мне, как старые, верные друзья, шепчущие утешения. Это мой естественный финиш. Я всегда жил и живу жизнью естественной, без прикрас, без фальши. Я слуга Естества, и это не метафора, это моя суть. Я дышу его воздухом, пью его воду, чувствую его ритм в каждой клетке своего тела.

Можно терпеть унижения до поры. Я терпел. Долго, мучительно, сжимая зубы и пряча глаза. Я пригибался, когда нужно было, улыбался, когда хотелось кричать, кивал, когда внутри все бунтовало. Я унижался до поры, до того момента, когда запас моих поклонов иссяк. Он иссяк не вдруг, не в один миг. Это был долгий, медленный процесс, как высыхание ручья в засуху. Капля за каплей, поклон за поклоном, я отдавал себя, пока не остался пуст.

Терпение лопнуло. Не с треском, не с грохотом, а с тихим, почти неслышным щелчком, как ломается тонкая веточка под тяжестью снега. И вот тогда приспособительная окраска облезла. Она была тонкой, почти прозрачной, но держалась крепко. Теперь ее нет. Я стою перед миром голый, беззащитный, но и без фальши.

Ветер событий мою маску сорвал. Она была хороша, эта маска. Улыбчивая, покорная, понимающая. Она позволяла мне сливаться с толпой, быть одним из них, не выделяться. Но ветер, он не спрашивает разрешения. Он дует, и все, что не прибито намертво, летит прочь. Моя маска улетела, и я не жалею.

Без маски на маскараде ты чужой. Я это знаю. Я это чувствую. В их глазах я вижу недоумение, осуждение, иногда даже страх. Они привыкли к моей маске, к моей роли. Теперь я не вписываюсь в их игру. Я не хочу вписываться. Я не хочу больше играть.

Я слуга Естества. И Естество не терпит фальши. Оно не терпит унижений. Оно не терпит масок. Оно требует правды, чистоты, искренности. И я готов отдать ему все это. Я готов уйти, чтобы быть собой. Это мой естественный финиш. И я принимаю его с миром в душе.

КОСТЬ

По поводу вышесказанного, кажется, я решил твердо. Не было ни фанфар, ни внутреннего ликования, ни даже того тихого удовлетворения, что обычно сопровождает принятие важного решения. Я при этом ни горд, ни рад – я просто твердо решил. И в этой твердости, лишенной всякой эмоциональной окраски, заключалась ее истинная, пугающая сила.

Я прав. Это не было вопросом веры или самовнушения. Это было знание, глубокое, интуитивное, пронизывающее каждую клеточку моего существа. Знание, которое не нуждалось в доказательствах, в логических цепочках, в одобрении извне. Оно просто было. Как факт. Как аксиома.

Я, уподобляясь псу, чую, чую свою «кость»… Образ пришел внезапно, дикий и первобытный. Не благородный охотничий пес, а скорее бродячий, полуголодный зверь, который, почуяв добычу, уже не отступит. Его инстинкт, обостренный нуждой и опытом выживания, безошибочно ведет его к цели. Он не рассуждает о морали, о последствиях, о том, что скажут другие. Он просто идет. Потому что это его кость. Его единственная, жизненно важная кость.

И я чувствовал это. Этот острый, почти физический запах моей «кости», моей цели, моего предназначения. Он был невидимым, но ощутимым, как легкое покалывание в кончиках пальцев, как едва уловимый привкус на языке. Он звал меня, манил, обещал что-то, что я пока не мог сформулировать, но что уже стало неотъемлемой частью меня.

Мир вокруг, казалось, замер, ожидая моего следующего шага. Или, быть может, это я замер, вслушиваясь в этот внутренний зов, в эту первобытную уверенность. Я видел лица людей, их суету, их мелкие радости и горести, и все это казалось таким далеким, таким незначительным по сравнению с тем, что происходило внутри меня.

Я не знал, куда приведет меня эта «кость». Не знал, какие испытания ждут меня на пути. Но я знал одно: я пойду. Без колебаний, без сомнений. Потому что это мое решение. Твердое, бесповоротное. И я прав.

И в этой дикой, звериной уверенности, в этом отсутствии гордости и радости, была своя, особая красота. Красота чистого, незамутненного намерения. Красота пути, который только начинается, но уже ощущается как неизбежный. Я был готов. Готов идти за своей «костью», куда бы она меня ни повела.

ЭХО В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Город жил в полумраке. Не физическом, нет, солнце исправно поднималось над горизонтом, но информационном. Газеты, единственные доступные источники новостей для большинства, пестрели заголовками, которые, казалось, были вырваны из разных реальностей. «Урожай побил все рекорды!» – кричала одна полоса, в то время как на соседней, мелким шрифтом, сообщалось о «временных трудностях с поставками». «Наши ученые совершили прорыв!» – вещала передовица, а внизу, в рубрике «Письма читателей», кто-то жаловался на отсутствие элементарных лекарств.

Это была Газетная Правда – тщательно дозированная, отфильтрованная, отполированная до блеска, но при этом, как и любая часть, не дающая полной картины. Люди, поглощавшие эти обрывки, пытались склеить из них целое, но получалось нечто монструозное, лишенное логики и предсказуемости. Они не могли понять, почему цены растут, если урожай рекордный. Не могли объяснить, почему, при всех прорывах, их дети болеют. Их мир был соткан из противоречий, и это порождало не столько гнев, сколько апатию.

«Информационный голод – это средство управления», – любил повторять старый профессор, когда-то преподававший в университете, а теперь тихо доживавший свой век в маленькой квартирке, окруженный пыльными книгами. Он видел, как с каждым годом, по мере того как дела в стране шли все хуже, информационная безграмотность народа росла. Это было как закон природы, непременное условие процесса управления. Чем меньше люди знали, тем меньше они задавали вопросов. Чем меньше они понимали, тем легче было ими манипулировать.

Наверху, в высоких кабинетах, где царил полумрак дорогих штор и тяжелых мыслей, элита жила в своем собственном информационном пузыре. Они были изолированы от низа, от шума улиц, от запаха дешевого табака и страха в глазах. Информацию для них подготавливали и обрабатывали средние слои общества – чиновники, аналитики, редакторы, те, кто стоял между верхом и низом.

Именно здесь, в этом среднем звене, происходило самое интересное. Средние слои, стремясь угодить верху, приукрашивали, сглаживали углы, убирали неудобные факты. Они боялись донести плохие новости, опасаясь гнева начальства. Они стремились представить ситуацию в лучшем свете, чтобы выглядеть компетентными и эффективными.

«Наши отчеты показывают стабильный рост», – докладывал один чиновник, опуская детали о том, что рост этот был лишь на бумаге, а реальное производство стагнировало. «Народ доволен и поддерживает курс», – вторил ему другой, игнорируя растущее недовольство, которое он сам же и скрывал.

Этот процесс искажал информацию для верха. Качество данных, поступающих в высшие эшелоны власти, падало с каждым уровнем фильтрации. Элита, оторванная от реальности, принимала решения, основываясь на искаженных, приукрашенных данных. Они верили в свои собственные мифы, созданные для них средними слоями.

Иногда, очень редко, до верха доходили отголоски истинного положения дел. Какой-нибудь особо настойчивый аналитик, рискуя карьерой, пытался пробить стену лжи. Но его голос тонул в хоре оптимистичных докладов. Его предупреждения воспринимались как паникерство или, что еще хуже, как попытка подорвать стабильность.

Так и жили. Низ, поглощая Газетную Правду, не мог прогнозировать будущее, барахтаясь в трясине информационного голода. Средние слои, искажая информацию, строили для верха иллюзорный мир. А верх, оторванный от реальности, принимал решения, которые лишь усугубляли положение, не понимая, почему их блестящие планы не работают.

Город продолжал жить в полумраке, и эхо в зазеркалье становилось все громче. Но никто не слышал его, потому что каждый был занят своим собственным отражением, созданным из обрывков правды и тщательно выстроенной лжи. И никто не мог предсказать, когда это хрупкое равновесие рухнет, погребая под собой всех, кто жил в этом мире искаженных зеркал.

КТО ВАМ РАССКАЖЕТ ИСТИННЫЕ ПРИЧИНЫ НАШИХ РАЗОЧАРОВАНИЙ?

Старый город, как всегда, дышал своей неспешной, пыльной жизнью. Солнце клонилось к закату, окрашивая древние стены в оттенки охры и меди. На лавочке у фонтана, где вода лениво журчала, перебирая камешки, сидел старик. Его лицо было испещрено морщинами, как карта давно пройденных дорог, а глаза, хоть и тусклые от возраста, хранили в себе отблески пережитого. Он не смотрел на прохожих, не читал газету, просто сидел, погруженный в свои мысли, словно ожидая чего-то.

К нему подсел молодой человек, с виду студент, с рюкзаком и книгой в руках. Он был полон энергии, но в его глазах читалась какая-то смутная тревога, неясное беспокойство.

– Извините, – начал студент, – я невольно подслушал ваш вздох. Он был таким… глубоким. Словно вы несете на себе груз всего мира.

Старик медленно повернул голову, его взгляд задержался на юноше.

– Груз мира? Возможно. Или груз своих собственных миров, которые так и не стали реальностью.

– Вы о разочарованиях? – осторожно спросил студент.

Старик усмехнулся, горько и беззвучно.

– О них, мой юный друг. О них. И вот что я вам скажу: никто вам не расскажет истинные причины наших разочарований. Никто.

Студент нахмурился.

– Но почему? Разве мы не можем поделиться, понять друг друга?

– Можем. И делимся. И пытаемся понять. Но истина… истина всегда прячется глубже, чем слова.

Старик сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

– Вот вы, молодой человек. Вы, наверное, думаете, что разочарования приходят от несбывшихся надежд, от предательства, от неудач?

– Ну да, – кивнул студент. – Разве не так?

– Отчасти. Но это лишь верхушка айсберга. Представьте себе, что вы строите дом. Вы тщательно выбираете место, рисуете план, покупаете лучшие материалы. Вы вкладываете в него душу, мечты о будущем, о тепле, о уюте. И вот дом построен. Он стоит, красивый, крепкий. Но вы входите в него, и что-то не так. Комнаты кажутся пустыми, стены холодными, а окна смотрят не туда, куда вы хотели. И вы понимаете, что это не тот дом, который вы строили в своем воображении.

– Но ведь это же ваш дом, – возразил студент. – Вы его построили.

– Именно! – воскликнул старик, и в его голосе промелькнула неожиданная живость. – Именно в этом и кроется самая горькая истина. Мы сами строим свои разочарования.

Студент задумался.

– Вы имеете в виду, что мы сами виноваты в своих несбывшихся ожиданиях?

– Не виноваты, – поправил старик. – Скорее, мы их творцы. Мы рисуем в своем воображении идеальные картины: идеальную любовь, идеальную карьеру, идеальную дружбу, идеальное будущее. Мы наполняем эти картины такими яркими красками, такими тонкими деталями, что реальность, какой бы хорошей она ни была, всегда будет бледнее.

Он посмотрел на студента.