ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЧЕЛОВЕК ИЗ МОРЯ.
Глава 1. Крыло мостика

Судно легло на правый борт, помедлило там, словно раздумывая, стоит ли возвращаться, и нехотя пошло обратно.

Степан проснулся за четверть часа до будильника — перед вахтой он всегда просыпался сам — и полежал в темноте, считая про себя. Крен. Пауза. Обратный крен. Вчера вечером судно возвращалось быстрее. Теперь оно задумывалось на каждом размахе, и Степан знал, что это значит: наверху тяжело. Лес на палубе набирал воду, как шуба под дождём, и судно с каждым часом становилось всё более валким. Валким моряки называют судно, которое ложится на борт охотно, а выпрямляется с трудом.

Спал он одетым: в такую ночь на «Фу Сине» все спали одетыми. Сел, нашарил ногами ботинки, затянул шнурки двойным узлом. Перед тем как выйти из каюты, сунул руку в карман штанов, нащупал складной нож и стукнул ногтем по буковой рукоятке.

Дерева на судне хватало. Полные трюмы пилёной лиственницы и сосны, а поверх них, на крышках трюмов, ещё штабеля в два человеческих роста — стучи не хочу. Только то было не дерево, а груз. По грузу не стучат, за груз расписываются.

«Фу Син» — по-китайски «Звезда счастья», как объяснил агент в Находке, — ходил под панамским флагом и принадлежал конторе в Гонконге, которую из экипажа никто в глаза не видел. Экипаж был весь из Находки и Владивостока. Шли в Нинбо, южнее Шанхая. Двое суток пережидали тайфун, а когда его центр ушёл на северо-восток, к Хонсю, капитан повёл «Фу Син» туда, откуда тайфун только что ушёл, — восточным проходом Корейского пролива. Этот проход ещё зовут Цусимским: он лежит между островами Цусима и Ики, и в тени Цусимы, заслонявшей от северо-западного ветра, должно было быть тише. По прогнозу хвост тайфуна иссякал к полуночи. Шёл четвёртый час.

По трапу внутри надстройки — стальной многоэтажной коробки на корме, где каюты, камбуз, а на самом верху рулевая рубка, — он поднялся на мостик. Смолой пахло и здесь. Лес пах сквозь задраенные двери, сквозь вентиляцию и переборки, и за неделю рейса этим запахом пропитались подушки, хлеб и чай.

Ночью рубку не освещают. Светились только экраны, приглушённые до красноватого, чтобы не слепить глаза, да зелёный огонёк на пульте УКВ-радио. Второй помощник, Костя Лыков, сдавал вахту стоя, обеими руками держась за поручень у штурманского стола.

— Курс двести сорок, ход девять, — сказал он. — Ветер норд-вест, двадцать метров, в порывах под тридцать. Барометр растёт. Капитан лёг в два, просил будить, если что.

— Если что, — повторил Степан.

— Боцман вечером говорил: на четвёртом трюме ослабли найтовы. С рассветом хотел обтягивать.

Найтовами зовут тросы, которыми палубный груз притянут к судну: трос перекинут через штабель, концы закреплены на палубе, а натягивают его винтовой стяжкой — талрепом. Найтовы на лесе слабеют всегда. Лес оседает, пакеты досок притираются друг к другу, тросы вытягиваются, и их подтягивают каждый день, если позволяет погода. Погода не позволяла третьи сутки.

— Принял, — сказал Степан.

Костя ушёл спать, а Степан, как в начале каждой вахты, обошёл рубку: радар, электронная карта, гирокомпас, эхолот. На карте «Фу Син» был крошечным силуэтом посреди пролива. Справа, в двенадцати милях — морская миля без малого два километра, — лежала Цусима: на экране радара изрезанная, ломкая кромка, похожая на обглоданную кость. Слева, в одиннадцати милях, — Ики, остров низкий и круглый. Маяк на Ики то пропадал в заряде, то снова мигал. Зарядом моряки называют шквал с дождём, который налетает стеной и стеной уходит. Степан машинально сосчитал проблески и сверил с картой. Всё сходилось. Всё всегда сходится, если считать.

Японская береговая охрана — женский голос, английский с японским выговором — в который раз читала по радио предупреждение: тайфун уходит на северо-восток, в Цусимском проливе шквалы и грозы, судам соблюдать осторожность.

Двадцать с лишним лет Степан ходил этими водами. Пусан, Инчхон, Далянь, Циндао, Шанхай, Нинбо, японские Хаката и Модзи, Внутреннее море Японии с его островами, течениями и водоворотами — всё это он знал так, как другие знают дорогу от дома до работы: где на радаре встанет Цусима, где мигнёт Ики, где в июне ляжет туман, в каком месяце ждать тайфуна. Отец ходил на траулерах и пропадал в море по полгода. Мать встречала его на причале в Находке, держа Стёпку за руку, и Стёпка смотрел не на отца, а на траулер. Дальше был морской университет во Владивостоке и кадетская практика на парусном фрегате «Надежда». Там Степан своими руками ставил прямые паруса и брал секстаном высоту Полярной звезды. Широта места — это и есть высота Полярной над горизонтом, с небольшой поправкой: звезда стоит не на самом полюсе мира, а меньше чем в градусе от него и за ночь обходит полюс по тесному кругу. Спутник давно давал место точнее любого секстана, но Степан до сих пор брал Полярную в ясные ночи. Другие на вахте курят, а он брал звезду.

Этой ночью звёзд не было.

Жена ушла от него давно — сказала, что не может быть замужем за звонком раз в неделю. Детей они не нажили. Мать жила в Находке, в той же квартире с окнами на бухту. В начале сентября, в день рождения, Степан позвонил ей с судна, и мать сказала, что сорок четыре — это ещё не возраст. В Нинбо у него истекал контракт: сдать лес, сдать дела сменщику, самолётом до Владивостока, оттуда автобусом домой.

Где-то в этом проливе, на дне, лежала эскадра Рожественского. Проходя Цусиму, Степан каждый раз вспоминал о ней — не словами, а так, как вспоминают о могиле, мимо которой идут.

*

В половине пятого на мостик поднялся Михалыч — в дождевике поверх свитера, с рацией на груди. Боцман ходил в море ещё с отцом Степана и до сих пор звал его то Петровичем, то, забывшись, Стёпкой.

— Не спится, Петрович. Лес кряхтит.

— Отсюда не слышно.

— Тебе не слышно. А я сорок лет на палубе, я его спиной слышу.

Он встал рядом, широко расставив ноги, и стал смотреть вперёд, в темноту за стеклом, где не было ничего, кроме воды, которую стеклоочистители сгоняли и не успевали согнать.

— Ты мне его до Нинбо доведи, Петрович. Целым. Последний рейс, хочу сдать чисто.

— Крайний, — сказал Степан.

— Какой крайний — последний! На пенсию. Внучка в первый класс пошла, а я её только в телефоне и видел.

— Сойдёшь в Нинбо по трапу — тогда и скажешь «последний». А пока — крайний.

Михалыч хмыкнул. Он и сам ни разу в жизни не свистнул на палубе, потому что свистом, как всякому известно, накликают ветер, но над Степаном посмеивался — как посмеиваются над собственной привычкой, увиденной со стороны.

— Пойду гляну прожектором, — сказал Степан и снял с зарядки вторую рацию.

*

Дверь на правое крыло мостика вырвало у него из рук, едва он повернул ручку.

Крыло — открытая площадка, вынесенная из рубки вбок, к самому борту, чтобы видеть борт от носа до кормы, — было огорожено фальшбортом: сплошной стальной стенкой по грудь, с поручнем поверху. Ветер ударил в лицо водой. Вода была солёной: брызги долетали и сюда, на высоту пятиэтажного дома.

Прожектор стоял на фальшборте, на поворотной стойке. Степан включил его и повёл лучом вдоль палубы. Луч упёрся в дождь, как в стену, и дождь летел в луче не вниз, а вбок. Между двумя зарядами открылась палуба: штабеля леса на крышках трюмов, мокрые, блестящие, в белых потёках пены, и поперёк штабелей — тросы найтовов, натянутые, как струны.

На четвёртом трюме одна струна висела. Свободный конец троса мотался по штабелю, как бич, и при каждом крене верхний ярус — пакеты пилёной доски по тонне с лишним каждый — сползал к левому борту и уже не возвращался.

Сползал на ладонь, не больше. Но лес, который сдвинулся на ладонь, сдвинется и на метр. Пакеты, съехавшие на метр, тянут судно на борт, а валкое в такую волну может лечь и не встать.

Степан вернулся в рубку и снял трубку телефона. Капитан Ерохин поднялся через три минуты одетым: похоже, он не спал, а только лежал.

— На четвёртом лопнул найтов, — сказал Степан. — Верхний ярус ползёт влево. Предлагаю привести носом на волну и сбавить ход до малого — качка станет терпимой. Михалыч с двумя матросами заведёт запасной найтов и обтянет. Я посвечу и буду на связи.

Ерохин посмотрел на барометр, на экран радара, в темноту за стеклом, где был четвёртый трюм.

— Сколько им там работы?

— Минут двадцать.

— Двадцать, — сказал капитан. — Не тридцать. Действуй.

Поворачивать валкое судно в такую волну — всё равно что перебегать улицу с завязанными глазами: на середине поворота оно стоит к волне бортом, и если волна придёт большая, оно ляжет. Степан встал рядом с рулевым и стал смотреть на воду. Большие волны ходят сериями: три-четыре огромные, за ними несколько послабее. Он пропустил серию, дождался затишья и скомандовал:

— Право на борт.

«Фу Син» повалился на левый борт, вздрогнул всем корпусом, когда волна ударила в скулу — так зовут изгиб борта у самого носа, — и пошёл, пошёл вправо, пока не встал носом на ветер.

— Одерживай. Так держать. Малый вперёд.

Качка из бортовой стала килевой. Теперь «Фу Син» не валился с борта на борт, а кланялся: нос взлетал, нос падал, и вода шла через нос белым валом до самого первого трюма.

Михалыч уже затягивал на себе страховочный пояс.

— Ваньку и Хасанова беру, — сказал он. — Петрович, свети как следует.

— Посвечу. Пристёгиваться на каждой стойке.

*

Они вышли из двери надстройки на главную палубу втроём, в оранжевых спасательных жилетах и касках, поднялись по трапу на штабель и пошли по лееру. Леером зовут трос, натянутый на стойках вдоль штабеля на высоте пояса: за него держатся и к нему пристёгиваются карабином. Каждый раз, когда нос падал в волну, все трое приседали и хватались за трос обеими руками.

Степан вёл их лучом. Михалыч шёл первым, за ним Ванька с бухтой троса на плече, замыкал Хасанов с талрепом. У четвёртого трюма они легли на пакеты, и Степан видел в луче, как Михалыч, лёжа, ловит бьющийся конец лопнувшего найтова — раз, другой — и ловит.

— Мостик, боцман, — хрипло сказала рация. — Заводим.

— Принял. Свечу.

Двадцать минут на палубе в шторм — это долго. Все двадцать минут Степан держал луч на четвёртом трюме, а рацию — у самого лица, и пальцы у него онемели от холода и воды. Новый трос лёг поверх пакетов. Хасанов закрепил талреп, и они с Ванькой стали крутить его ломиком, а Степан видел, как трос из провисшей верёвки становится струной.

И тут на концах крановых стрел зажглись огни.

Голубоватые, тихие, они сидели на металле, как огоньки свечей в церкви, и не гасли ни от ветра, ни от дождя. Затеплились и антенны над рубкой. Степан почувствовал, как под капюшоном шевельнулись волосы, и услышал сквозь ветер треск — тонкий, сухой, будто над ухом рвали шёлк.

— Петрович! — заорала рация. — Огни святого Эльма! Гляди — к удаче! Святой нам светит!

Огни святого Эльма — не святой и не к удаче. Это воздух вокруг судна так заряжен, что начинает светиться металл. Чаще всего после таких огней ничего не бывает. А бывает, что бьёт молния.

— Все внутрь, — сказал Степан в рацию. — Немедленно.

— Петрович, минуту, дотянем…

— Бросить. Все внутрь, боцман. Бегом.

Секунду рация молчала. Затем в луче поднялись три оранжевых жилета и пошли назад по лееру — медленно, перестёгивая карабины на каждой стойке, приседая, когда нос падал в волну.

Первым спрыгнул на палубу Ванька и нырнул в дверь надстройки. За ним Хасанов. Михалыч шёл крайним — Степан подумал это слово и усмехнулся сам себе. У двери боцман обернулся и поднял руку в луче прожектора: дома, мол. Степан поднял руку в ответ, хотя Михалыч из-за света не мог его видеть.

Теперь можно было уходить. Он перехватил рукоятку прожектора, чтобы опустить луч, и взялся за мокрый поручень фальшборта той же рукой, в которой держал рацию. Голубой огонёк сидел на козырьке прожектора, в ладони от его пальцев.

Степан успел подумать, что надо разжать руку.

Белое.