Глава

«Заговори, чтобы я тебя увидел…» – кто-то из древних

Жизнь и удивительные приключения сеньора Амадея Себастьяна Марии Альтамир-и-Кривеа, идальго1^[1] из Уэска2^[2], написанные им на семьдесят четвёртом году жизни, с комментариями об увиденном и лечебными рецептами автора

I. Встреча с Инквизитором

Сегодня, третьего жануария одна тысяча пятьсот сорок четвёртого года от Рождества Христова, я, дворянин Амадей Себастьян, сын Марии, потомок славного рода Альтамир-и-Кривеа, начинаю повествование о необыкновенных событиях, участником и свидетелем коих мне, Волею Господа нашего Иисуса Христа, довелось стать.

Я пишу эту правдивую повесть, сидя за столом в комнатушке убогой таверны «Галльский петух» маленького городка Довиль-Сюр-де-Мер3^[1], расположенного на берегу пролива, который англичане почему-то называют «Каналом». Озлобленный зимней стужей ветер ожесточённо стучит неприкрытой ставней. На улице беспомощно стонут и кряхтят деревья, а угрюмые морские валы с орудийным грохотом разбиваются о белые от птичьего помёта скалы. Волею Провидения я заброшен в эту забытую Богом и людьми местность, но свой правдивый в каждой букве рассказ я начну с иного.

В годы правления Фердинанда II Арагонского4^[1] – который после династической унии5^[2] с королевой Изабеллой6^[3] стал Фердинандом V, а потом сделался почему-то третьим, но уже Неаполитанским…

Да не подумает, мой незнакомый читатель, что я теряю остатки разума или память изменяет мне при упоминании имени ныне уже покойного монарха… Благодаря Пресвятой Деве Марии, это не так! Я могу забыть, что ел сегодня на завтрак, но касательно событий пятидесятилетней давности мне нет равных по точности и правдивости. Убедитесь сами!

В тот год король португальский Жуан Ввторой7^[1] предложил подписать договор8^[2] о разделе земель в Новом Свете, а за два года до этого случилось знаменательнейшее событие: воины Арагона и Кастилии захватили последний оплот мавров – Гранадский эмират9^[3]. Тогда же Великий Инквизитор10^[4] Томас Торквемада11^[5], чьё имя даже сейчас, по прошествии стольких лет, я произношу с благоговейным трепетом, изгнал из Испании евреев…

Растрепалось перо… зрение изменяет… свеча чадит… О чем это бишь я?.. Евреи… Собственно с них всё и началось…

Много лет назад, в такой же суровый зимний день, в дверь моего дома, расположенного на Базарной улице славного города Уэска, уверенно и громко постучали. Несмотря на высокое происхождение (в силу причин, которые будут изложены ниже), я проживал в простом доме, занимаясь лечением людей и скота, а также изучением естественных наук.

В описываемый день я составлял перечень составляющих для очередного снадобья, а мой помощник Мануэль Гонсалес преспокойно дрых на чердаке.

Даже находясь в одной со мной комнате, бездельник не поспешил бы открывать дверь, посему я, последний отпрыск знатного рода, собственноручно снял засов. С улицы ввалились трое, пахнуло сухим морозным воздухом…

Да будет тебе известно, мой терпеливый читатель, что в предгорьях Пиренеев зимы бывают гораздо суровее, чем в этой заливаемой морской и дождевой водой французской выгребной яме.

Два солдата алькальда12^[1] застыли у порога, бестолково уставившись в разные стороны; широкие лезвия алебард13^[2] матово блестели, отпотевая в тепле. Третий – монах-францисканец14^[3], босой, несмотря на непогоду, подобрал грубую сутану, стянутую в поясе верёвкой, и прошлёпал к очагу. Мне подумалось, что своими грязными и красными от холода ногами он специально пытается наследить как можно больше.

Прости, Господи, если наговариваю на святого человека!

Кивком головы, отбросив мокрый капюшон и буркнув традиционное: «Мир тебе», монах без приглашения уселся на трёхногий табурет у самого огня. Он дружелюбно улыбнулся и радостно потёр руки. Пока я пытался сообразить, что это может значить, вновь хлопнула входная дверь, и топот сапог возвестил об уходе стражи.

– Благословение на тебя и твой дом, благородный идальго Амадей, —францисканец неожиданно громко захохотал, не забывая при этом ловко осенять себя мелкими крестными знамениями.

Я подошел к незваному гостю и, почтительно склонив голову, громко чмокнул протянутую руку. От грязной руки разило воском и какими-то травами.

Монах внезапно загрустил и, склонив голову набок, по-птичьи покосился на меня одним глазом.

– В Святую инквизицию поступил донос, что ты, Альтамир-и-Кривеа, занимаясь колдовством и чёрной магией, создал беспризорного гомункулюса15^[1], который третьего дня у общественного фонтана, на базарной площади, попытался обесчестить дочь Эспартера, уважаемого мастера ремесленного цеха шорников.

Монах повернул голову и с любопытством посмотрел на меня обоими глазами сразу. Я потерял дар речи. И половины сказанного хватило, чтобы уже послезавтра взойти на костёр.

– Три дня следствие вело тайное наблюдение за тобой и твоим домом, но ничего предосудительного установлено не было. Потому было решено провести превентивную беседу с младшим отпрыском столь уважаемого в наших краях семейства. Мы осведомлены, что, делая лекарство для скота, ты применяешь, скажем так, не только растения. Более того, мы готовы закрыть глаза на то, что ты непонятно зачем делаешь посуду из расплавленного песка, называемого стеклом. И хотя твои изделия никто не покупает (и это не мудрено из-за их хрупкости), однако на тебя уже поступило несколько доносов от мастеров литейного и гончарного цехов.

Напоминание о доносах вернуло монаху игривое настроение.

– Мы даже готовы приостановить следствие, ибо, в отличие от необразованного Эспартера, прекрасно знаем, что ты не мог сотворить гомункулюса.

Францисканец замолчал и поднял вверх указательный палец. – И я разрешаю тебе спросить: «Почему?»

– Почему? – тупо повторил я.

– Не знаешь, не знаешь, не знаешь! – весело повторил монах и, вскочив с табурета, неожиданно резво оббежал вокруг стола. Потеряв дар речи, я без сил опустился в единственное кресло. Инквизитор резко остановился и рухнул локтями на стол прямо передо мной.

Ледяные мурашки побежали по спине: мне почудилось, что я смотрю в вертикальные зрачки огромной змеи. Он приблизил свою голову к моей так близко, что я почувствовал его горячее дыхание и затхлый запах слипшихся волос.

– А не мог ты сделать гомункулюса потому, что у тебя нет вот этого, – францисканец ловко выудил откуда-то из складок сутаны предмет, оказавшийся небольшим фолиантом16^[1], выполненным в виде книги, составленной из листов пергамента17^[2], скреплённых позеленевшими медными кольцами по левому краю.

– Смотри! – инквизитор стукнул костяшками согнутых пальцев по титульному листу. – Вот изображение двойной звезды Мицар-аль-Кар18^[1]. Тут я тебе могу помочь, поскольку ещё не успел позабыть древнегреческий… – монах хихикнул. – Книга написана Зосимой из Панополиса19^[2]. Тебе это имя не ведомо, а между тем так звали одного очень умного грека, жившего более тысячи лет назад в Александрии египетской. В этом трактате он описал некоторые из своих опытов, и, несмотря на то что заумный грек использовал языческие аллегории, понять текст не мудрено, но для того чтобы повторить эксперименты, нужно быть хорошим алхимиком20^[3]. А мы хотим предоставить тебе возможность доказать свою невиновность…

– Стража! – громко крикнул францисканец, и солдаты алькальда заново ввалились в мой дом.