Отзывы на книгу «Дальнее чтение»

Для того, чтобы рецензировать подобную книгу по-настоящему, надо иметь нехилый такой багаж знаний непосредственно по литературоведению, очень хорошо представлять себе, что такое digital humanities, ну и быть знакомым не только с анализируемыми произведениями, но и с трудами авторов, с которыми полемизирует Моретти. Увы, я мало чем из перечисленного могу похвастаться, но могу сказать, что эта книга будет интересна даже профану. В конце концов, она о книгах, а именно ради них мы все здесь и собрались.

Поскольку возразить автору или же согласиться с ним мне трудно все из-за того же отсутствия базовой информации по предмету, я просто расскажу, что в книге мне больше всего запомнилось и понравилось. Начну со структуры. "Дальнее чтение" - это не единый текст, а сборник статей, связанных одной темой. Эти статьи выходили в разное время и в разных изданиях, но когда Франко Моретти решил объединить их под одной обложкой, то ко многим написал краткое вступление, объясняющее, почему эта конкретная статья должна здесь находиться. Благодаря этому приему и отличному предисловию от переводчиков, книга предстает не разрозненными кусками, а единым целым.

Наиболее яркие моменты, которые отложились в моей памяти и которые могут быть интересны широкому кругу читателей: почему детективы Артура Конан Дойла стали так популярны по сравнению со всеми его современниками, почему голливудские боевики пользуются большим успехом, нежели голливудские комедии, чем классический европейский роман отличается от классического китайского романа (на примере "Сна в красном тереме", о боже, как я рада, что читала его!!!), как видоизменялось название романа на протяжение нескольких столетий и почему Горацио важнее для цельности структуры "Гамлета", чем Клавдий. Множество рисунков, схем и графиков делают мысль автора наглядной и понятной.

И наконец, само понятие "дальнего чтения". Смысл в том, что изучая литературу, мы сосредотачиваемся на очень небольшом количестве книг, тех, которые принято называть каноническими. По большому счету, речь идет о нескольких авторах и их нескольких произведениях, в то время как написанных книг гораздо больше. Здесь автор использует термин "Великое Непрочитанное" (заимствуя его у Маргарет Коэн). "Великое Непрочитанное" - это те сотни тысяч книг, которые вышли в один год с, скажем, "Войной и миром" или "Властелином колец", но канули в безвестность. Они могли быть популярны когда-то, но утратить свою популярность со временем или не быть популярными вовсе и прямо с полок магазинов отправиться в утиль, в любом случае они не попали в канон и пополнили ряды "Великого Непрочитанного". Моретти же утверждает, что изучив эти никому не нужные книги, мы сможем лучше понять все тот же канон и еще больше оценить его по достоинству. Это блестяще демонстрируется на примере детективов Конан Дойла: чем так отличался Шерлок Холмс от массы современных ему сыщиков, что такого новаторского появилось в рассказах о нем, что читатель ни минуты не колебался в своем выборе?

Конечно, гипотезы Моретти - это лишь один из взглядов на современное литературоведение, но это очень интересный взгляд, нестандартный, по крайней мере. Добавлю, что книга требует медленного и вдумчивого прочтения, которое у меня по личным причинам не совсем получилось. Но я точно буду перечитывать, скорее всего с карандашом в руках.

У Франко Моретти четыре относительно известных книги, две из которых переведены на русский. Еще у него есть относительно известный брат-режиссер Нанни Моретти, тот, который любопытный фильм про папу римского снял (‘Habemus Papam’, 2011), но это к делу не относится. Почему на русский перевели именно «Дальнее чтение», довольно плохо сшитый сборник статей, а не «Атлас европейского романа» ? Совершенно невозможно понять логику издателей.

Кроме невнятного выбора из довольно ограниченного множества я был шокирован, когда переводчик назвал Рембрандта датчанином. Неужели все еще есть кто-то, кто путает Dutch и датчанин? Святая простота.

Моретти пишет о том, о чем отчаянно люблю спекулировать я – о применении концепций из естественных наук в науках гуманитарных. Он пытается инкорпорировать в рассуждения о литературе эволюционную теорию, мирсистемный анализ и большие данные. Если первое и второе – чистые, прекрасные и недоказуемые спекуляции, хотя и дающие большую волю фантазии и ощущению нащупывания универсальных законов, работа с большими данными выглядит перспективной.

Логика довольно проста – в канон вошло что-то около 5% текстов, созданных в XVIII-XIX веках. Цифровизация позволяет заново оценить остальные 95%. При этом Моретти не знал ничего про ИИ, он говорит только про возможность поиска по гораздо более широкой базе, теперь, вероятно, изыскания с помощью ИИ должны давать куда более отчетливо видимые паттерны.

Паттерны чего? Хороший вопрос. Что дает палеонтологическая летопись романа, например? Или приключенческих рассказов? Или детективов? Тут включается аналогия с эволюцией – можно попробовать найти те признаки, которые обеспечили выжившим большую приспособляемость к читательскому рынку, можно посмотреть на вымершие виды с их неуклюжей работой с, например, уликами, тогда Дойл, вроде бы, почти понял, что это то, что ждут читатели.

Всё это мило и интересно, но больше похоже на увлекательную интеллектуальную игру. Автор хорошо понимает это, пытаясь уверить себя и читателей, что после такого изощренного анализа можно пересобрать литературу и вернуться с ее помощью к социальной критике (марксист, что с него взять), но он сам не кажется в этом уверенным.

Но и в игре есть прелесть. Я был даже заворожен графиками и диаграммами, которые столь наглядно показали связанность двух процессов – роста количества романов и сокращения названий этих романов. Чем больше их на рынке, тем короче название, ведь название-пересказ стало ненужным после появления журналов с рецензиями. Опять рынок убил красоту вроде The Fortunes and Misfortunes of the Famous Moll Flanders, &c. Who was Born in Newgate, and during a Life of continu’d Variety for Threescore Years, besides her Childhood, was Twelve Year a Whore, five times a Wife (whereof once to her own Brother), Twelve Year a Thief, Eight Year a Transported Felon in Virginia, at last grew Rich, liv’d Honest, and dies a Penitent. Written from her own Memorandums.

P.S. А еще я опять придумал аналогию между Римской империей и СССР. В книге Моретти много ссылок на книги, который на русский переведены в конце 80-х – начале 90-х, когда поменялся канон и срочно надо было издать все то, что в советские времена считалось неподходящим. Вера в рынок, как христианство в Римской империи, заменила старую веру – марксизм – по воле Горбачева-Константина, и аппарат империи, пока новая вера не разрушила эту самую империю, усиленно начал насыщать страну артефактами новой веры. Пора переставать думать про РИ, страшно подумать - до каких еще аналогий можно дойти.

Показалась привлекательной идея, вынесенная в заголовок — изучать литературу не выборочно, детально разбирая отдельные шедевры, а рассматривать весь корпус написанных текстов — по эпохам, странам, национальным литературам. Всю мировую литературу в целом, все, что создано и напечатано, включая макулатуру, бульварщину, авторов второго ряда, третьего, десятого, забытых, незамеченных, всяких. Всё, что когда-либо составляло литературный поток.

Это так смело и так мило напоминает детское желание прочитать все-все-все книги на свете! Думаю, любой читатель когда-то тешил себя такой иллюзией. Но появление компьютеров все изменило. Никто ведь не собирается засадить несчастных филологов за второсортное чтиво, но почему бы не пропустить через машину массив данных, чтобы выявить прошлые и настоящие тенденции, последовательность развития литературного процесса и отдельных жанров, экспорт литературных методов и их распространение по миру.

Эту книгу я начала читать ради главы о китайском романе — после «Сна в красном тереме» захотелось подробнее узнать о традициях восточной прозы, которая так отличается от западной. По словам Моретти, как будто специально был проведен эксперимент, где в двух пробирках, не смешиваясь, без взаимного влияния развивались два вида романа. Прекрасная глава! Я получила ответы на многие вопросы. А попутно заинтересовалась авторской концепцией дальнего чтения, особенно результатами исследований.

Запомнилась глава о появлении и использовании в детективах такой детали, как улика. Это сейчас кажется, что как же без нее — однако писатель может изобрести прием, несколько раз применить, а потом оставить, не оценив его важности, и переключиться на поиски чего-то другого. А еще об эволюции заголовка — от очень длинных названий, похожих на аннотацию, к более лаконичным и отражающим конкретные тенденции и перемены на читательском рынке.

Очень советую эти главы, если нет времени на всю книгу. Она, собственно, выстроена из статей, которые можно читать и по отдельности — по отдельности они первоначально и публиковались.

Свою идею эволюционного подхода к литературе Моретти выдвинул лет 15 назад, и мне, естественно, захотелось узнать, что у него новенького, тем более что за это время и big data появились, и искусственный интеллект. Но ничего о его новых работах и исследованиях не нашла. Возможно, просто у нас не переводят. Надеюсь, что дальнее чтение он не забросил или что кто-нибудь подхватил упавшее знамя.

Чтобы понимать и читать эту книгу, подобно "Улиссу" Джойса, важно быть в контексте. Но всё же книга эта важна для каждого читающего, чтобы ещё раз пересмотреть свою стратегию чтению.

Моретти предлагает отказаться от детального «пристального чтения» (close reading) нескольких канонических шедевров и перейти к анализу масштабных литературных систем, используя количественные методы, эволюционную теорию и миросистемный анализ.

Для учёного нет «великих писателей-одиночек». Он видит литературу как эволюционный куст (по Дарвину). Новые формы возникают не на пустом месте, а путём мутаций, адаптации и экзаптации (когда старый приём получает новую функцию). Например, «улика» или «поток сознания» — это не гениальные озарения авторов, а формальные приспособления, которые помогли выжить определённым текстам.

Второй столп его теории — миросистемный анализ Иммануила Валлерстайна (ядро, полупериферия, периферия). По Моретти, мировая литература — это единая, но неравномерная система. Центр (Англия, Франция, позже — Голливуд) производит «сырые» формальные инновации (жанры, приемы), которые затем «экспортируются» на периферию, где местные авторы вступают в «формальный компромисс»: западный сюжет + местный материал. Такой подход нестабилен, но именно так рождаются великие книги.

Моретти ищет ответ: что происходит с 99,5% забытой литературы (Великое непрочитанное)? Канон создается не профессорами, а читателями и рынком.

Автор описывает экономическую модель «информационного каскада». Читатели выбирают книгу не потому, что она самая лучшая, а потому, что её выбрали до них. Успех порождает успех (эффект «победитель получает всё»). Так формируются суперхиты вроде Конан Дойла.

Он со студентами сравнил рассказы Конан Дойла с рассказами его современников-конкурентов. Оказалось, что у Дойла «улики» имеют уникальную формальную функцию — они дешифруемы для читателя. У его конкурентов улики либо отсутствуют, либо выглядят как «декорация» (непонятные загадки), либо слишком очевидны. Именно этот формальный признак — дешифруемые улики — обеспечил выживание «Шерлока Холмса» в эволюционном отборе.

Учёный предлагает два новых инструмента.

1. «Корпорация стиля» (Анализ 7000 заглавий): В XVIII в. заглавия романов были длинными пересказами (как краткое содержание). С ростом книжного рынка и появлением платных библиотек заглавия стали стремительно укорачиваться. К 1790-м годам они превратились в короткие «коды» (имена собственные, абстракции, метафоры). Моретти доказывает, что даже выбор артикля (определенного "The" vs. неопределенного "A") служит жанровым маркером. Романы о «Новой женщине» (новый, вызов) используют неопределённый артикль, тогда как антиякобинские романы (о старых, знакомых врагах) — определенный.

2. «Теория сетей» (Анализ сюжета): учёный превращает персонажей в «вершины» графа, а их диалоги — в «ребра» (связи). Создавая визуальные сети («рентген» сюжета), он показывает, что структура пьесы не сводится к «главному герою».

В «Гамлете» Горацио — не важный персонаж в смысле глубины характера, но структурно незаменимый. Если удалить его из сети, она развалится на две части. У Гамлета и Клавдия — высокая «кластеризация» (высокая плотность связей), а Горацио — «слабая связь», соединяющая мир двора с внешним миром. Именно слабые связи в сюжете рождают ощущение геополитической «тюрьмы» (Дания — тюрьма).

Моретти применяет свой метод к разным жанрам и медиа.

Моретти создает географические карты кинорынка. Выявляется жесткая закономерность: боевики (сильное действие, слабый язык) легко пересекают любые границы и доминируют в Южной и Восточной Азии. Комедии (сильная языковая привязка к локальному юмору и контексту) привязаны к национальным рынкам (например, в Италии каждый успешный национальный фильм — это комедия). Фильмы для детей (как «спилберговский» жанр) — феномен исключительно богатых стран, так как они требуют высоких затрат.

Моретти спрашивает себя: почему в Европе в XVIII в. роман пережил взрывной рост («потребительская революция»), а в Китае, где роман был искусством и комментировался (как «Записки о камне»), такого скачка не произошло? Причина — «экстенсивное чтение». В Европе книги читали быстро и поверхностно («рассеянно», как телевизор), чтобы угнаться за модой. В Китае чтение было «интенсивным» (с пером, перечитывание). Европейский роман выжил, пожертвовав эстетической глубиной ради рыночного объема.

В заключении автор не игнорирует смысл, а предлагает заменить интерпретацию текста анализом паттернов и форм. Форма не просто украшает содержание — она является «диаграммой сил» (цитата д’Арси Томпсона), которые действовали на литературу. Изучая паттерны (например, корреляцию между типами придаточных предложений и семантическими кластерами — «пространство» против «эмоций»), мы видим материальное давление исторических и социальных процессов на литературную структуру.

Что в итоге?

«Отказаться от интерпретации в пользу объяснения».

Главная заслуга Моретти заключается в том, что он не просто предлагает «читать больше текстов», а меняет саму оптику. Если традиционное литературоведение работает с микроскопом (анализируя стиль «Федры» Расина или монолог Гамлета), то Моретти даёт нам телескоп, позволяющий увидеть движение целых галактик: миграцию сюжетов из Англии в Индию и Бразилию, эволюцию заголовков от 40 слов до двух в ответ на рост капиталистического рынка.

Почему Шерлок Холмс победил всех конкурентов? Не из-за гениальности Конан Дойла, а из-за элементарной, но революционной формальной инновации — дешифруемой улики. Читатель сам мог понять «кто преступник», и эта иллюзия контроля сделала текст вирусным в массовой культуре.

Однако книга вызывает и полемику, Моретти оставляет «чёрный ящик» в центре своей теории. Да, улики были формальным преимуществом. Но почему они понравились читателю? Моретти отмахивается: «Читателям нравились улики, и точка. Давайте не будем это интерпретировать». Здесь мы сталкиваемся с главным ограничением методологии «Дальнего чтения» — она мастерски описывает как работает литературная система (почему одни книги выживают, а другие умирают), но оставляет за кадром почему конкретный текст вызывает эмоциональный отклик (поэтику, катарсис, эстетику). В его работах почти нет прямого анализа удовольствия от чтения — он заменяется экономическими и структурными моделями.

Тем не менее, эта книга изменила облик Digital Humanities. Моретти доказал, что литературоведение может (и должно!) быть фальсифицируемой наукой (по Попперу). Он научил нас задавать природе литературы вопросы и проверять гипотезы количественными методами. Его открытие корреляции между структурой предложения и тематикой («пространственные» существительные тяготеют к придаточным, «эмоциональные» — к главным) — прорыв в понимании того, как работает «невидимая рука» языка.

«Перестаньте быть слушателями текстов. Станьте детективами, ищущими следы социальных сил в форме».

Книга сложна для неподготовленного читателя из-за обилия математических метафор и теорий, но она обязательна к прочтению для всех, кто считает себя современным исследователем культуры.