© Florence Tholozan, 2022

© Флоренс Толозан, 2025

© Дмитрий Савосин, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025

Дизайн обложки и иллюстрация Софья Борисова

* * *

Кларенсу, Грегуару, Эмме

Гаэлю

Всем, кого я люблю, они узнают себя

От тебя зависит, принимать или нет то, что от тебя не зависит.

Эпиктет, греческий философ 50–125 гг. после Р. Х.

Пролог
Графство Голуэй, Ирландская Республика
(1928) 1938
Бригид

Я «сиротка» – так принято у нас называть внебрачных детей.

Пропащая душа.

Сестры приюта Святой Марии, приюта для незамужних матерей и их детей, подобрали декабрьским утром на паперти собора Успения Богоматери на севере Голуэя брошенного младенца, то есть меня, назвали Бригид и заботились обо мне, пока я пребывала в нежном возрасте.

Недавно я узнала, что мое имя означает «великая богиня». Печальная ирония по отношению к такой отверженнице, как я, – я плод греха, а значит, недостойна ни крещения, ни заупокойной службы на кладбище, когда придет мой смертный час.

Чудом я не умерла от младенческих судорог, недоедания и повальных в то время заразных болезней – туберкулеза, кори, дизентерии. Они убивали каждого десятого новорожденного в Ирландии. Особенно в этом монастыре, служившем приютом для матерей-одиночек и детским домом.

Когда я подросла, меня отправили в интернат в Клифдене, учили там хорошо, но порядки были жестокие.

Видно, в этой школе, предназначенной для детей позора, верили, что скверное обращение закаляет тела и души, и я там плохо ли, хорошо, но росла. Вернее, плохо. А еще вернее, росла как сорная трава.

Я играючи получила аттестат о начальном образовании, что позволило мне продолжать учиться в средней школе.

Кроме словесности и языков – предметов, по которым я была отличницей, – мне еще очень нравилась гимнастика и хоровое пение у нас в часовне.

Школьные годы закончились, и я получила аттестат зрелости. О поступлении в университет такой, как я, не приходилось даже мечтать.

Я устроилась прислугой в Дублине, на улице О’Коннелл, неподалеку от моста Святого Георгия, перекинутого через реку Лиффи, в особняке, который тоже именовали георгианским и в котором проживали богатые владельцы сельскохозяйственных угодий, сдававшие фермы арендаторам за немалые денежки.

Я без устали, себя не жалея, старалась всем услужить. Платили мне смехотворно мало. Зато появилась крыша над головой и еда. Условия были лучше, чем в интернате. Впервые в жизни я наедалась досыта. Велика ли важность, что еда была почти всегда одна и та же и совсем безвкусная. У меня, как и у остальной здешней прислуги, была теперь своя отдельная комнатка рядом с кухонной подсобкой – счастье после холодных дортуаров интерната и вопиющей невозможности уединиться.

Свободное время я проводила за чтением книг – их мне любезно одалживала Кэтлин, дочь Эйрин и Оуэна Коглан, моих хозяев. Мы с ней ни разу не перемолвились ни единым словечком. Наверное, ей такое не разрешалось. Конечно, мы принадлежали к разным социальным слоям, но были одногодками, любили читать, и это нас сближало. Мое безмолвное общение с этой молодой девушкой стало чем-то вроде дружбы.

Кэтлин взяла привычку тайком оставлять на подоконнике у главной лестницы уже прочитанные ею романы. Я же, прочитав их, возвращала туда же. Если произведение мне нравилось, я в знак признательности вкладывала в книгу засушенный цветок вереска. Благодаря ей я открыла для себя и великие имена литературных классиков, и современных писателей, уже успевших заявить о себе. Страницы книг говорили о том, что за пределами наших краев существует огромный мир, который я и вообразить себе не могла и куда теперь радостно сбегала.

Страна трудно восстанавливалась после страшных лет борьбы за независимость и гражданской войны. Остров разделился на Северную Ирландию и Свободное ирландское государство, но бесправное положение домашней прислуги каким было, таким и осталось.

Прошло несколько месяцев, я отъелась, поправилась, и моя соблазнительно округлившаяся фигура не оставила равнодушным хозяина дома.

Когда я подавала на стол очередное блюдо, Оуэн Коглан повадился непристойно поглаживать меня сзади.

Вскоре он стал повсюду меня преследовать своими приставаниями, которые были для меня невыносимы. Он не сводил с меня похотливых глаз. Доходило до того, что он проносил мимо рта ложку с супом, опрокидывая ее на белоснежную скатерть. Выглядело это воистину по-дурацки. Внутри у меня все кипело оттого, что я не могу поставить на место сластолюбивого негодяя.

Служанки постарше предупредили меня, что от хозяина нужно держаться на расстоянии. Мудрый совет – и я старалась всегда и всюду ему следовать, не встречалась взглядом с его похотливыми глазками и становилась поближе к его супруге, которая, казалось, и внимания не обращала на мужнины проделки.

Но мои старания избегать хозяина только разожгли его интерес, и он стал еще настойчивее преследовать меня. Он даже изменил собственным привычкам и теперь всегда приходил туда же, где была я.

То, что я ему сопротивляюсь, несомненно, лишь обостряло его вожделение.

Что вдруг так разожгло этого Коглана, ведь он, в конце концов, был женат? Уж не то ли, что в своем доме он всему владыка, все должны ему подчиняться, а тут?.. А ведь ему, как любому доброму отцу семейства, придется покаяться в своих грехах на исповеди. Но Господь снисходителен к благочестивым христианам вроде него.

Проходили дни, Коглан становился все настойчивее. Засыпал меня сладкими словами, улыбался до ушей, подлавливал в коридорах и давал волю своим шершавым ручищам.

Его ласки во время наших якобы случайных встреч становились все смелее и продолжительнее. Я леденела в столбняке. Отвратителен он был мне неописуемо.

А он уже загораживал мне проход, обнимал за талию, с силой прижимал к себе и целовал, не обращая внимания на мои мольбы. От его зловонного дыхания, приправленного дымным виски, к горлу у меня подступала тошнота – и еще долго я чувствовала потом этот запах.

Я не раз замечала хозяина возле нашего флигеля, он бродил тут ночью, когда мадам засыпала сном праведницы. И мне стало страшно. Затаенный страх больше не покидал меня. Ложась спать, я непременно запирала дверь на двойной оборот ключа.

Я жила в непрестанной тревоге.

Как-то вечером, погружаясь в объятия Морфея, я услышала тяжелые шаги, направлявшиеся к моей комнате. Мне показалось, что повернулась дверная ручка. Сомнений не оставалось: это был хозяин.

Охваченная ужасом, я натянула одеяло на голову. Затаив дыхание, вцепилась в края матраса, дожидаясь, пока негодяй отступит и вернется к себе.

До рассвета не смогла я сомкнуть глаз, вздрагивая от малейшего шороха.

Я прекрасно знала, что он так легко не откажется от задуманного и это лишь отсрочка на несколько недель, прежде чем он добьется своего.

Разумеется, я помышляла о бегстве. Но куда пойдешь, если живешь без гроша в кармане, не имеешь ни единого родственника и вообще одна в целом свете?

На следующий день, вернувшись в свою клетушку, я с ужасом заметила, что ключ исчез. О господи боже мой! По спине у меня пробежала ледяная дрожь.

Обезумев от страха, я придвинула к двери ночной столик.

Напрасные старания. В коридоре вновь послышались шаги, и мой хлипкий заслон не устоял перед яростной решимостью Коглана.

С того самого проклятого дня он приходил ко мне каждый вечер, и я никак не могла защититься.

С досады я кусала локти, горюя, что не подумала хранить ключ в кармане кофты.

Хряк делал свое дело, тяжело дыша и заставляя меня смотреть прямо ему в глаза, сверкавшие недобрым огоньком. Я добыча, я его добыча. Несомненно, извращенец наслаждался ужасом и отвращением, искажавшими мое лицо.

Он растоптал меня, безжалостно сломал мне жизнь. А мне еще не исполнилось и двадцати.

Я жила ненавистью.

Не могла есть. Худела на глазах. Но это не утихомирило пылкого рвения хозяина. И случилось то, что должно было случиться.

Из-за головных болей, головокружений мне приходилось держаться за стенку, когда я шла по коридору. У меня набухли груди, и мне было очень больно, когда Коглан грубо мял их хваткими и жадными ручищами.

Просыпалась я с рассветом, ослабевшая и мучимая тошнотой.

Мой желудок был не в состоянии переваривать пищу.

Я считала и пересчитывала дни задержки.

Не знаю уж, сколько свечей я поставила, когда ходила к мессе.

Я истово молилась Деве Марии.

Тщетно. Она не соизволила ничем мне помочь.

Мой живот рос, округлялся, а я туго-натуго заматывала его тряпками. Я молотила по нему кулаками, лишь бы избавиться от своей беды. Но ребенок упорно цеплялся за жизнь.

Бедняга не подозревал, что здесь, куда он так стремится, его ждет горькая судьба.

Однажды ночью Коглан заметил, что обрюхатил меня. Он впал в безумную ярость и отвесил мне пощечину такой неслыханной силы, что я лишилась чувств.

Я подумала, что он убьет меня.

На следующее утро никто и не подумал спросить, почему у меня опухло лицо. Было ясно без слов – зверь, тиран царит в собственном логове. Все перед ним тряслись от страха – начиная от арендаторов, кончая охотничьими собаками.

Еще через день за мной приехала монахиня, чтобы отвезти в католический приют, предназначенный для матерей-одиночек. Верх иронии – это был тот самый приют, который принял меня сразу после моего рождения. Вот где я должна была родить в самой большой секретности.

Кэтлин на коленях молила отца не позволять увозить меня. Увы, ее слезы ничего не изменили. Важнее всего было защитить репутацию фамилии и удалить незаконнорожденного, что был зачат во мне.

Я еще не уехала, а Коглан уже с гнусным вожделением приглядывал себе новую служанку, которую собирался нанять. Несчастная…

Все это было отвратительно. Спазм сдавил мне сердце.

Машина уже тронулась, и тут Кэтлин, презрев все домашние запреты, подбежала ко мне и протянула роман Агаты Кристи под названием «Убийство Роджера Акройда».

Знала ли она, что я ношу под сердцем сына или дочку ее отца-подонка?

Я спрятала ее прощальный подарок под пальто и сжала его так сильно, что побелели фаланги пальцев.

Каково же было мое ошеломление, когда ближе к вечеру, уже лежа на кровати, выделенной мне в мрачном дортуаре, я наконец смогла открыть книгу, но вместо расследования Эркюля Пуаро нашла половину страниц вырезанными – а на их месте кошелек, набитый монетами!

Кругленькая сумма, мне такой никогда бы не заработать.

Увидев ее великодушный подарок, я залилась слезами и быстро спрятала его себе под кофту.

Прошли месяцы.

Мое громоздкое тело теперь препятствовало выполнению тех обязанностей, какие мне были поручены. Я чувствовала себя изможденной, едва переставляла ноги. Малейшее движение требовало от меня неимоверных усилий.

Жизненные условия в этом мрачном и обветшалом приюте для грешниц были плачевны, они были за гранью того, что даже я могла себе вообразить. И с каждым днем мне становилось труднее, потому что все ближе были роды. Работа в прачечной изнуряла меня все больше.

Старое серое здание было перенаселено и чрезвычайно плохо обустроено. Туалеты на улице, без крыш, – неважно, льет дождь или дует ветер. Металлические кровати скрипят, а пружины больно врезаются в изможденное работой тело. Не говоря о полном отсутствии врачебного обследования или заботы. Не предусмотрены и зарплаты как вознаграждение за каторжный труд. Из-за отсутствия гигиены женщины часто умирали при родах, и немногим младенцам удавалось выжить. Они умирали от анемии.

Часто болела и я в это время, часто голодала.

Монахини не сочувствовали аморальным женщинам вроде меня, они обращались с нами безжалостно, как с рабынями. Хорошо еще, если эти ведьмы разрешали мне напиться воды!

И снова я стираю нескончаемое белье в промышленной прачечной – в воде, разъедающей руки химией, – сгибаясь под потоком понуканий.

Однажды я взбунтовалась против непосильной каждодневной работы в грязи и сырости. Надо сказать, что всем нам, пансионеркам, строго-настрого было велено творить про себя нескончаемые молитвы и шептать слова покаяния, и, пока мы вкалывали без передышки, нам нельзя было и рта раскрыть. Бесплатная рабсила, крепостные без благодарности.

Несчастная я! Телесное наказание, которому меня подвергли в назидание остальным, отбило у меня охоту повторять подобные ошибки.