ШОНУ, С ЛЮБОВЬЮ

Fiona O'Brien © 2017

© Смирнова О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», 2024

* * *

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Замысел романа «Летние гости» снова вернул меня в Уотервилль, небольшую деревню на западе графства Керри, где я отдыхала в детстве и которую с тех пор люблю. Однако, хотя детские впечатления и воспоминания об Уотервилле вдохновили меня на написание этой книги, сама деревня Баллианна, ее жители и все события на этих страницах – всецело плод моего воображения. Любые сходства с реальными людьми, живыми или умершими, совершенно случайны.

Рассуждения о работе кабельной станции и деталях конструкции в данной книге также отражают исключительно точку зрения писателя.

В 1884 году Американской коммерческой кабельной компанией был успешно введен в эксплуатацию новый телеграфный кабель между ирландским и канадским побережьями. Этот кабель вывели на берег в ирландской деревне Уотервилль, в графстве Керри, а завели в деревне Кансо, Новая Шотландия, в Канаде. Он прослужил до 1962 года. Однако первый подводный трансатлантический кабель начал работать еще 1858 году в другом месте, на острове Валентия у побережья графства Керри. С его помощью не удалось обеспечить устойчивую связь, и только 27 июля 1866 года корабль «Грейт Истерн» надолго соединил ирландский остров Валентия и поселок Хартс-Контент на острове Ньюфаундленд. Целых сто лет, с 1866 по 1966 год, Атлантическая телеграфная компания обеспечивала бесперебойную работу и обслуживание этого кабеля.

* * *

Маленькая деревня Баллианна расположилась в Ирландии, на скалистом юго-западном побережье Атлантического океана. На первый взгляд, если не считать завораживающей красоты прибрежного пейзажа, она ничем не отличается от большинства приморских деревень по всей стране. Но все было совсем по-другому 150 лет назад. Тогда Баллианна была известным и важным поселением, потому что здесь, на этом самом пляже, вывели на берег первый трансатлантический подводный телеграфный кабель. Эта революционная технология позволила почти мгновенно переправлять сообщения между Европой и Америкой: раньше письма могли идти неделями (столько занимала их доставка на кораблях), а теперь приходили за считаные минуты, и это навсегда изменило общение двух континентов. Баллианна и ее телеграфная станция стали своего рода Кремниевой долиной тех времен, местом, где высококвалифицированные телеграфисты непрерывно передавали сообщения туда и обратно через Атлантику, пользуясь специальными кодами и обеспечивая взаимодействие, просто немыслимое всего пару десятилетий назад.

Но все это было очень, очень давно. Сегодня телеграфный пункт – пережиток прошлого, и низкие обветшавшие каменные строения одиноко стоят над океаном, под которым когда-то шустро носились послания. Изобретение спутниковой связи в 1960-х сделало старый кабель ненужным. Позднее, как это часто бывает, люди вспомнили забытое. Изобрели оптоволокно, и уже оптоволоконные кабели снова протянулись под океаном от континента к континенту по всему земному шару.

Деревня Баллианна давно утратила статус узла связи и вернулась к своему тихому и медленному жизненному ритму. Однако надежное спокойствие деревенской жизни вот-вот будет снова нарушено. Что-то или кто-то, похоже, очень хочет, чтобы его услышали, чего бы это ни стоило и какими ненадежными ни были бы средства. И для этого в последний раз старый телеграф, так долго молчавший, опять свяжет два очень разных мира…

* * *

Она оглядывается, чтобы в очередной раз все проверить, хотя и так знает, что все идеально. Их с Эдом маленький дом в Ноттинг-Хилле, кажется, смотрит на нее в ответ, словно ощущает ее предвкушение. Домик отделан со вкусом, но эпатажно и ярко, он идеальное воплощение таланта такого легендарного арт-директора, как Эд. Энни думает, что никогда бы не добилась такого оригинального эффекта сама даже за сто лет. А вот все, чем владел и над чем работал Эд, со временем неизбежно становилось красивым.

Энни оправляет на себе платье, которое так нравилось Эду: он всегда говорил, что оно делает ее искристые глаза еще зеленее, а потом добавлял с вредной ухмылочкой, что это платье ему хочется тотчас же с нее снять.

Ее рыже-золотые волосы, длинные и волнистые, недавно вымыты, веснушки на носу лишь чуточку просвечивают сквозь нежный макияж. Она теребит на запястье серебряный браслет, первый подарок Эда и единственное украшение, которое она носит. «Прогулка по беспутному кварталу»^[1] выгравировано на нем мелкими черными буквами… Она делает глубокий вдох и заставляет себя успокоиться.

Она так ждала сегодняшнего вечера – вечера их четвертой годовщины. Чтобы отметить ее, Энни даже спланировала романтический ужин. Эд сегодня прилетает домой после пятидневных съемок рекламы в Кейптауне.

Она слышит, как поворачивается ключ в замке входной двери. Дверь распахивается, и вот он, такой красивый, неудержимый, оглядывает ее всю с головы до ног, демонстрируя одобрение и удовольствие. Он театрально протягивает ей огромный букет цветов.

– Спорим, ты думала, что я забыл.

– Я бы не расстроилась, – серьезно отвечает Энни. – Я просто рада, что ты вернулся. На ужин стейк из тунца, а в холодильнике шампанское.

– Только дай мне сначала принять горячий душ. – Он затаскивает свои чемоданы внутрь и с притворной усталостью обнимает ее. – Тогда я покажу тебе, как сильно скучал.

Ужин проходит идеально, так, как она и хотела. Они пьют шампанское, едят тунца, смеются и болтают о поездке Эда.

– Расскажи мне о «Хаббле» и о слиянии-поглощении, – говорит Эд. – Ты уже решила, что будешь делать?

Энни крутит в пальцах ножку фужера для шампанского. «Хаббл» – рекламное агентство, которое она создала три года назад. Теперь она и ее партнеры навели последний лоск, подготовив его к прибыльному слиянию с международным рекламным конгломератом. На этом Энни заработает достаточно, чтобы больше не работать, но совет директоров просит ее остаться креативным директором.

– Я не уверена, – говорит Энни. – С одной стороны, я хотела бы начать совершенно новый проект, но, с другой стороны, я еще не совсем готова отдать мое детище чужакам.

– Ты шутишь? – ухмыляется он. – Им придется отдирать тебя от «Хаббла», как ракушку от днища яхты! Ты прикипела туда навечно!

После ужина Энни готовит кофе, а Эд наливает себе бренди. Когда она снова садится, он тянется к ее руке через стол, и они ненадолго затихают.

– С годовщиной, детка. Ты лучшее, что когда-либо со мной случалось. – Он нежно целует ее запястье.

Это идеальный момент. Настолько идеальный, что неделями, месяцами, даже сразу после того, что вот-вот произойдет, Энни вспоминала, насколько та сцена была идеальной. Если бы она могла остановить то мгновение и стереть все, что последовало за ним.

– Эд, милый. – Она вздыхает, ее рука все еще в его руке. – Год уже прошел с тех пор, как мы об этом говорили, даже больше. Я очень хочу попытаться завести ребенка…

Видно, как его лицо, даже в мягком свете свечей, становится суровым.

– Просто выслушай меня. – Она так долго готовила свою речь.

– Мы уже обсуждали это, Энни.

– Нет, не обсуждали! Не так. Не… Мы никогда не обсуждали это по-настоящему. Ты только сказал подождать год, и я ждала – больше года ждала.

– Я не хочу ребенка, Энни.

Энни никогда раньше не слышала, чтобы Эд говорил так мрачно и обреченно.

– Но почему? Что такого ужасного в ребенке? Ты любишь детей. Это было бы чудесно. Нам не обязательно жениться, если тебя это беспокоит…

– Не в этом дело, поверь мне. – Эд отпускает ее руку, поднимается, пересекает комнату и останавливается у окна, глядя в темноту. Его отражение в стекле мерцает в свете свечей.

– Эд, пожалуйста! – Энни встает и следует за ним. – Разве мы не можем хотя бы поговорить об этом?

– Хватит, Энни, ладно? – Он оборачивается, глядя на нее так, как смотрел на провинившихся на совещаниях. Она не раз видела в зале заседаний, как люди сжимались от такого взгляда, а теперь он направлен на нее.

– Ребенок – это последнее, что нам сейчас нужно! Почему тебе надо было заговорить об этом именно сегодня? – Он нервно запускает руки в волосы. – Я просто хотел приятно провести вечер, а теперь все испорчено.

– Ничего не испорчено, Эд, пожалуйста, сядь. – Ее пугает выражение его лица, его жесты, он ведет себя будто зверь в клетке. – Это… это не важно, забудь, что я сказала, не нужно…

– Конечно, важно! – почти кричит он. – Ты думаешь, я не понимаю, насколько важно?

И тут, почти моментально, его настроение меняется. Он садится назад за стол, закрыв лицо руками, и трет глаза, прежде чем посмотреть на нее.

– Прости, Энни. Это черт знает что, и я не хотел вот так тебе об этом рассказывать.

– О чем? – Ее голос сейчас тонкий, неестественно высокий.

Так она узнала о Саре, молодом арт-директоре из новой команды, которую Эд нанял в свое агентство. Он рассказал, как обучал новичков, помогая проводить важную кампанию, как Сара восхищалась им. Поначалу это казалось забавным. А потом превратилось во что-то другое. И нет, он совсем не хотел, чтобы так произошло, конечно, нет, просто так случается. Но сейчас он не понимает, что делать, потому что Сара, которой двадцать девять, уже на шестом месяце беременности.

* * *

ШОН

Это вот оно?

Я, конечно, не сказал этого вслух, но подумал. Пат говорил за двоих – он не затыкался с тех пор, как мы приземлились в аэропорту Шеннона.

Дерьмо. Это намного хуже, чем я ожидал. Мы очутились посреди нигде.

– Смотри! – восклицал Пат каждые три секунды. – Овца! Осел! А вон стог сена! Трактор!

Пат – мой брат-близнец. Нам по одиннадцать лет, и мы настолько одинаковые, что даже папа не всегда может нас различить. Мы съехали с автострады примерно час назад, и дороги стали уже и извилистее. Мы проехали несколько довольно странных на вид городков – совсем не таких, как дома. А затем прямо перед нами, под обрывом, внезапно появился океан. Но он был таким же серым, как небо и как вообще все здесь. Но это нормально, серость подходила к моему настроению.

– Эй, там, сзади, все хорошо? – Глаза папы мелькнули в зеркале заднего вида.

Я кивнул. Рядом со мной Пат долбил лбом пассажирское сиденье. Вокруг глаз папы в зеркале появились морщинки, это означало, что он улыбается.

– Уже скоро, мы почти у цели.

Киллорглин, Гленбей, Кэрсивин – странные названия мелькали на указателях, дороги стали еще извилистее, а потом развилка и указатель «Баллианна» со стрелками, указывающими сразу и вправо, и влево.

– Думаю, мы проедем более живописным маршрутом, – сказал папа, поворачивая направо. Он всегда так говорил.

Мы миновали поля, разгороженные забавными каменными стенками, и снова выехали к океану, повернув влево. Именно тогда вдруг выглянуло солнце, и на мгновение все стало ярким и полным цвета, но только на мгновение. Потом снова все посерело.

Мы опять свернули, пересекли пару железных ворот и остановились перед большим старым домом.

– Это здесь. Кейбл-Лодж, вот мы и приехали.

Дверь открылась, и вышла женщина. Она помахала нам рукой. Папа вылез из машины, а мы – за ним.

– Добро пожаловать, – улыбнулась женщина и пожала папе руку. – Вы, должно быть, О’Коннеллы. Я думаю, вы устали с дороги.

Кажется, она была примерно того же возраста, что и бабушка, но толще, с каштановыми волосами до шеи, которые были длиннее спереди и короче сзади. У нее была приятная улыбка, а голос то повышался, то понижался, будто она пела.

Пат уже проскочил мимо нее в открытую дверь и взбежал вверх по лестнице.

– Позвольте мне помочь вам с багажом, – сказала она, наклоняясь к вещам.

– Ни в коем случае, – остановил ее папа. – Даже слышать об этом не хочу. – Он протянул руку. – Привет, я Дэниел. Для знакомых Дэн.

– Дэниел O’Коннел, – засмеялась она. – Ну, в наших местах хорошо знают вашего тезку. Я Джоан Коуди. Добро пожаловать в Баллианну. Я пришла, чтобы впустить вас и убедиться, что у вас есть все, что нужно.

На ней были рабочие брюки и зеленая футболка с надписью «Размахнемся!» большими черными буквами. У меня сложилось впечатление, что она немного перевозбуждена, как сказала бы бабушка. Она посмотрела на меня и сдула прядь волос с лица. Я решил, что она мне нравится.

– Это Шон, – сказал папа.

– Привет, Шон. – Она улыбнулась мне. – Приятно познакомиться!

Я кивнул, но не отвел глаз от надписи на ее футболке. Она, должно быть, заметила, куда я смотрю, потому что рассмеялась и сказала:

– Я заядлый игрок в гольф, как и большинство здешних жителей.

Папа кашлянул.

– Занеси свою сумку внутрь, Шон, и иди выбирай комнату. Мне нужно поговорить с Джоан.

Таща за собой сумку, я отправился вслед за Патом вверх по большой старой лестнице, которая делала несколько витков. В доме было тепло, это радовало, потому что на улице было прохладно, а ведь уже наступил июнь. Наверху оказалось несколько очень больших комнат, а в той, что располагалась в передней части дома, даже стояла двуспальная кровать. Еще была аккуратная ванная комната с большой старинной ванной и множеством труб.

Я нашел Пата на верхнем этаже, в спальне с косым потолком. Там было два маленьких окна, смотревших на горы вдалеке, и большой световой люк наверху. Пат залезал в деревянный шкаф и вылезал из него. Еще в комнате стояли три кровати и был маленький старомодный камин.

– Круто, да? – Пат наклонился, чтобы осмотреть черную металлическую решетку и цветную плитку вокруг.

Я бросил сумку на одну из кроватей и сел.

– Это моя комната, – сказал Пат. – Я нашел ее первым. Выбери другую.

Но я остался сидеть, кусая губы. Пат выпрямился и вздохнул:

– Ну ладно, будем делить эту. Но моя кровать у окна.

Я кивнул. Мне было легко согласиться. Я не хотел жить один.

Пат пошел осмотреться, а я начал распаковывать одежду, складывая вещи в большой скрипучий комод. Его ящики выложены бумагой, почти такой же, как обои на стенах, и кто-то оставил внутри приятно пахнущий мешочек, перевязанный цветными нитками.

– Я послушал, что они там внизу говорят. – Пат вернулся и выглянул в окно. – Папа рассказал, что ты не разговариваешь.

Я тоже подошел к окну и подергал жалюзи вверх и вниз. На улице шел дождь, капли стекали по оконному стеклу.

– Я слышал, – продолжил он, – оОна сказала «бедняжка». – Пат произнес это нараспев, как Джоан. Пат умел имитировать любые звуки. – Прошло уже больше года. – Он ткнул меня под ребро. – Тебе не кажется, что пора уже? Как долго ты собираешься молчать? Это действительно глупо.

Я понимал, что он прав, но просто пожал плечами. Я сам не знал когда. Даже не знал, смогу ли вообще заговорить снова.

* * *

За последний год Дэн О’Коннелл усвоил ровно одну вещь – единственную, может быть, а именно то, что жизнь продолжается. Даже если тебе кажется, что она проходит мимо. Его жизнь кто-то украл, забрав все, что он знал, что любил, чем жил, перевернув все с ног на голову. Иногда ему казалось, что его засосал торнадо, а потом прокрутил и выплюнул обратно вместе с обломками, в которых Дэн должен был узнавать знакомые вещи: должен был, но не мог. А без примет, по которым можно ориентироваться, он потерялся.

Муж, отец, вдовец – эти слова должны были говорить ему что-то, но будь он проклят, если знал, что именно. Однако он все равно оставался отцом, даже если понятия не имел, как справляться с этой новой ужасающей версией отцовства. «Ничего, мы справимся» – во всяком случае, так он себе повторял.

– Я думаю, вам нужно поехать, – сказал Мэтт, психотерапевт. – Смена обстановки пойдет вам на пользу, ребята. Возможно, даже случится прорыв, так необходимый Шону. Возможно, уехав, он посмотрит на происходящее с другой точки зрения.

– Вреда это точно не принесет, – согласилась доктор Шрайвер, когда он озвучил эту идею ей. – Вопрос в том, как ты сам с этим справишься. – Она посмотрела на него сквозь очки в черепаховой оправе, из-за которых ее карие глаза казались еще больше. – Там у тебя не будет такой поддержки друзей, как здесь, Дэн.

– Это ведь только на лето, – сказал он. – Мы вернемся как раз к школе. По крайней мере, у меня опять будет работа. При прочих равных мне реально нужны деньги.

– Конечно, нужны. Я понимаю. – Как специалист, работающий с травмой Шона, доктор Шрайвер понимала ситуацию во всех мельчайших нюансах. В конце концов, она сама была матерью. – Это может произойти в любой момент, Дэн, ты сам знаешь. Шон начнет говорить, когда будет готов. Не паникуй, если это займет больше времени, чем хотелось бы.

– Я постоянно повторяю себе это.

– Хорошо. Просто жди. – Она встала из-за стола, чтобы проводить его. – Я никогда не была в Ирландии. Но всегда хотела. У меня есть ирландские предки, как и у Кирка, моего мужа.

– Судя по моей фамилии, у меня, наверное, тоже есть. Может быть, поищу их. – Он улыбнулся и повернулся, чтобы уйти.

– Дэн?

– Да?

– Постарайся не сильно волноваться и немного развеяться. И помни, я всегда на связи, если срочно тебе понадоблюсь.

– Будем надеяться, что ничего эдакого не случится. Но спасибо, доктор Шрайвер, за все.

– Всегда рада, мне будет приятно.

Он и правда был ей благодарен. Доктор Шрайвер была замечательной. Фактически все и каждый проявили себя с наилучшей стороны. Дэн даже не представлял, как много доброты существует в мире.

Прошло уже больше года с аварии, и каким-то образом они пережили все эти месяцы, но Шон так и не сказал ни единого слова. Дэн уже сомневался, сможет ли сын когда-нибудь заговорить. Чем дольше он молчал, тем больше Дэн боялся. Доктор Шрайвер сказала, что это хрестоматийное посттравматическое стрессовое расстройство, что надо продолжать жить обычной жизнью, насколько возможно, что Шону следует вернуться в школу, продолжить лечение и психотерапевтические сеансы и что он заговорит, когда будет готов. А пока особенно важно, чтобы Дэн как можно больше с ним общался, не давал Шону погружаться глубже в себя.

Все делали все возможное, но основной груз ответственности лежал на Дэне, и он сейчас был единственным кормильцем, потому что с разговорами или без есть им нужно было каждый день.