V век до нашей эры. Сиракузы. Идет Пелопонесская война, и сотни афинян после неудачного наступления на Сиракузы оказываются в плену. Их держат в карьере, они гибнут от голода, жажды, болезней. Два сиракузянина, безработные гончары Гелон и Лампон, решают поставить силами пленных афинян спектакль — "Медею" Еврипида. Но в актеры, которых обещают кормить и поить, берут только тех, кто может по памяти рассказать хоть несколько строк из великой трагедии. Нужно найти деньги и на питание, и на костюмы, и на декорации, а ещё необходимо уговорить сицилийцев, которые ненавидят афинян, прийти на представление. А сейчас представьте именно вы... Они оба идут мимо рва с рабами, предвкушая предстоящие события и обсуждая свой план и последние происшествия в самых выразительных красках.
– Как ты думаешь... У нас всё получится? - спрашивает Гелон.
– Хотелось бы в это верить. Боги должны нам помочь и мне кажется, что на наш век выпало достаточно испытаний, чтобы мы предстали при нём в своём лучшем виде. План шикарен, мой друг. Да! У нас всё получится!
Гелон смотрит на меня. Он красив, и глаза у него цвета моря на мелководье, освещенного солнцем. Не цвета де**ма, как мои. Он открывает рот, но ничего не говорит. Ему, Гелону, часто грустно – он будто видит мир сквозь дымку, никакой яркости. Мы идем дальше. Хотя афиняне раздавлены, их корабли пустили на растопку, а их непогребенных едят собаки, гоплиты все равно делают обход. На всякий случай. Не далее чем вчера Диокл сказал, что с этими афинянами никогда не угадаешь: со дня на день жди новых отрядов. Может, он и прав. Спартанцы почти все ушли. Говорят, они направляются на самые Афины, приготовились их осадить как следует. Закончить войну. Но некоторые еще болтаются. Они скучают по дому, и пользы от них никакой. Я смотрю в ров на парочку блеклых рабов и говорю:
– Доброе утро!
Бедолага видит мою дубинку и поднимает руки. Затем – поток слов; большую часть я не понимаю, потому что он слабо хрипит, но разбираю “Зевс”, “пожалуйста” и “дети”.
– Не бойся, – говорю я. – Не карать мы пришли – хотя вы, афинские псы, заслуживаете кары. Мы с Гелоном милосердны. Мы пришли…
– Заткнись.
– Да чего, Гелон? Я правду говорю.
– Тихо ты.
Я усмехаюсь:
– О, вижу, опять на тебя нашло.
Он уже стоит на коленях рядом с бедолагой, дает ему воды:
– Еврипида знаешь?
Тот присасывается к меху, как к сосцу Афродиты, – вода стекает по бороде. Он розовый. Прямо розовый. Они почти все розовые, а некоторые вообще красные.
– Еврипид, приятель. Знаешь что-нибудь из Еврипида?
Тот кивает и сосет дальше. Другие афиняне подтягиваются. На ногах звякают кандалы. Их больше, чем мне казалось, но все равно меньше, чем в прошлый раз.
– Вода и сыр, – говорит Гелон, – любому, кто знает строки из Еврипида и может прочесть! Если из “Медеи” или “Телефа”, еще и оливок дам.
Сложно представить, что их сотни, может, тысяча, и все они там, спят. Ты знаешь, что это так. Что они там есть, где-то в черноте, но где, и кто, и что они думают, что чувствуют? От этого кружится голова, и тьма красиво завихряется. Я шарю по земле в поисках камешка и, найдя, швыряю вниз. Он пролетает, мелькает молнией и приземляется с божественным грохотом.
- Кстати, я вчера услышал, как кто-то говорил, что в карьере в карьере есть афинянин, который сыграл в куче пьес? Не в самих Афинах, в больших спектаклях, просто в разных сельских театрах в Аттике. Но все равно, на настоящем актере может держаться вся постановка.
– Сейчас мы его найдём! Кто здесь актёр? - орёт во всё горло Гелон. – Актёры среди вас тут имеются? Мы дадим вам свободу!
– А ты помнишь, как мы вчера с тобой пили?
– Да. Я помню этот диалог примерно.
– Отлично! Давай разыграем его по ролям, может они поймут, что мы хотим от этих людей.
– Идиотская идея. Ладно, давай!
Я в том момент наполняю наши вымышленные чаши до краев, а свою поднимаю вверх, чтобы крикнуть:
– За Сиракузы! – говорю.
– За Гомера.
– Ты посмотри на новую рабыню. Шикарная же. Смотреть на нее больно. Правда, сука, больно.
– Как ты думаешь, он понимал, что он сделал?
– Чего?
– Как ты думаешь, когда Гомер написал “Илиаду”, он понимал, что написал “Илиаду”, а?
– Должен был.
Гелон кивает:
– А Еврипид? Вот он написал “Медею”. Думаешь, он понимал, что сделал?
– Да.
Гелон задает эти вопросы каждый раз, как сидит на стуле Гомера.
– Знаешь, что? – говорит он. – У меня к тебе предложение. Ты, наверное, подумаешь, что я ума лишился, но все же.
– Я уже.
– Что?
– Думаю, что ты ума лишился.
Кажется, мой ответ его обескураживает, но тут я поднимаю чашу, и мы чокаемся и пьем до дна. Гелон тянется налить еще, но кувшин пуст.
– П***ен. Следующий с меня.
– Мне кажется, что они ни***на не поняли.
На глубине рва появляется нелепый раб и начинает играть кусок пьесы по памяти. Боги! Как это прекрасно! Это словно таинство из другой веры и мира. Он сбивается. Во рту пересохло. Кашляет, потом продолжает. Иногда он сбивается, забыв слово, бормочет, но в целом получается удивительно и ни на что не похоже. Мы сидим и слушаем этого оголодавшего сукина сына, наполовину заваленного камнями, и, пока мы слушаем, что-то меняется. Слова и голос размываются, размывается сама его суть, и он становится двумя вещами сразу: конечно, он – умирающий с голоду афинянин, но вместе с тем что-то еще, сначала неявное, но набирающее силу. Он – Медея, несчастная царевна Медея из Колхиды, и она высказывает все свои жалобы на Ясона: как она творила волшебство, чтобы помочь ему добыть золотое руно, убила брата, предала отца, чтобы он заново обрел свое царство. Как он поклялся ей в вечной любви при свете звезд, сказал, что никогда не бросит, а при первой же возможности взял и бросил, с***ался с девчонкой вполовину моложе себя, сделал Медею посмешищем, и теперь она покинута, теперь ей нечего делать, кроме как бродить по Греции в горе и одиночестве. Слыша все это, я терзаюсь от обиды на несправедливость и, повернувшись к Пахесу, проклинаю его. Говорю ему, что он – подонок. Что без Медеи он ни за что бы не добыл руно. У меня дрожит голос.
Ко рву подбегают маленькие п**дюки и начинают бесится, мешая слушать игру.
– Не надо играть с их костями, ребята, – говорит Гелон.
Мальчишка кивает, но вдруг по его лицу что-то пробегает; он переводит взгляд со своих друзей на Гелона и хмурится:
– А х**и нет? Они – наши враги.
Я не нашёл, что им сказать и просто посмотрел на изголодавших людей.
– Этот мир неизменен... Сколько бы в нём не было добрых людей, общая масса будет придурками. -сказал Гелон. – Нельзя отнимать у человека боль, – тихо говорит Гелон. – Она – только для него.
А я в это время подумал иначе... Какая странная штука – голод. Может, вся любовь рождается из недостатка? Может, именно так появляются чувства? Не из того, что есть, а из того, чего нет. Нужно ли опустеть, прежде чем тебя наполнят?
– Как ты думаешь... У нас всё получится?
– Должно получиться!
– И никого не будет смущать нецензурная лексика и что мы разговариваем иногда будто мы в сеттинге современности с которой можно провести параллели и увидеть во всём пацифистский подтекст?
– Мне наоборот это кажется прикольным!
– А мы спасём ту рабыню, убедим людей в их собственном идиотизме и наоборот докажем им, что мы далеко не придурки?
– Возможно. Но чтобы всё знать наверняка... Нужно читать. Как двое полоумных поставили спектакль в карьере, да еще, б**, с афинянами. Слышали, что было потом?
– Не-а. Так, что нужно читать?
– Как всегда "Читайте хорошие книги!" (с)Для меня это точно одна из таких! Язык, атмосфера, абсурдность ситуации, цитаты, отдельные эпизоды, персонажи и их взаимодействия! Приличный восторг! Рекомендую на полку! То, чего мы ждем, редко случается на самом деле. То, что кажется невозможным, сбывается. Так было всегда. У богов места в первом ряду, а мы – их любимый спектакль.
Фердиа Леннон - Славные подвиги
P.S. Мир ранен и только вымысел может его исцелить.