© ООО Издательство "Питер", 2024

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Предисловие

Дорогой читатель!

В твоих руках удивительная книга. Написанная 40 лет назад, она с каждым годом становится как будто все более актуальной и близкой. То, что первоначально казалось в ней странным и необычным, сегодня воспринимается как своего рода откровение. При этом возникает ощущение какой-то временной метаморфозы. Слово автора предстает не как отзвук прошлого в актуальном настоящем, а как живой голос современности, оживляющий и приводящий в движение исторические пласты прошлого психологической науки. Его радикальная смелость, филигранная отточенность и ясность ума, особый дар перспективного видения буквально «взрывают» сознание. И ты стоишь, пораженный, на руинах, казалось, нерушимого здания привычных представлений, как платоновский узник, впервые увидевший свет.

* * *

Это книга о переживании. И сама она представляет собой стремительно и мощно разворачивающееся на наших глазах эмоционально заряженное, интеллектуально насыщенное переживание ее автора, творящего новую, обращенную к живому, ищущему человеку отечественную психологию и вместе с ней самого себя как ученого и как личность.

Сам Федор Ефимович представлял свою работу как развитие общепсихологической теории А.Н. Леонтьева. Таким же образом оценивал вклад Василюка автор предисловия к первому изданию монографии, вышедшей в 1984 году, Владимир Петрович Зинченко, приложивший значительные усилия для того, чтобы эта нестандартная для своего времени книга увидела свет. Однако с позиции сегодняшнего дня значение книги «Психология переживания» для отечественной психологии может быть осмыслено уже несколько иначе.

Начнем с того, что отношение предложенной Василюком концепции переживания к отечественной теории деятельности в действительности являлось гораздо более сложным и неоднозначным, чем пытался (или решался) показать тогдашнему читателю сам автор. На словах речь шла о введении в концептуальный аппарат психологической теории деятельности новой категории – переживания, охватывающей широкий пласт процессов, отвечающих ни много ни мало за перестройку всего смыслового строения сознания человека, оказавшегося в критической ситуации. Эти процессы Василюк назвал переживанием-деятельностью в противоположность переживанию-созерцанию как явлению сознания, хорошо известному традиционной психологии. На самом деле категория переживания не была совсем уж чуждой теории деятельности. В середине 1930-х годов А.Н. Леонтьев обращался к понятию переживания в рамках заочной дискуссии с Л.С. Выготским о роли переживания в развитии личности, не имевшей своего продолжения ввиду кончины Льва Семеновича. Подготовленная им статья, долгое время хранившаяся в архиве Психологического института РАО, была впервые опубликована в журнале «Вопросы психологии» только в 1998 году. Она не была известна никому из исследователей, и в списках научных работ Леонтьев ее не упоминал. В этой статье он настойчиво проводил мысль о том, что переживание как единица сознания лишено собственного движения. Он считал ошибкой Выготского признание им переживания в качестве первичного и исходного психологического факта, определяющего характер влияния средовых воздействий на личность. Само переживание понималось Леонтьевым вполне традиционно как «особое внутреннее состояние субъекта». И в этом своем качестве переживание, по его мнению, всегда и везде является фактом вторичным и производным по отношению к практическому, материальному действию^[1]. Таким образом, как мы видим, для самого создателя теории деятельности реальность переживания не выходила за пределы той его трактовки, которую Василюк определил как переживание-созерцание. Объяснение природы переживания вполне укладывалось в общее деятельностное определение психики как «функционального органа деятельности». Концепция переживания Василюка, выдвинутая в середине 1980-х, представляла собой попытку донести принципиально иное понимание соотношения переживания и деятельности.

Заметим, что в момент своего появления «Психология переживания» Василюка была понята и принята далеко не всеми. Аудитория разделилась на тех, кто видел в ней революционный прорыв, новый, свежий взгляд в отечественной психологии, и тех, кто вычитал в ней только апологетику деятельностного подхода и недозрелые мысли автора с туманной перспективой их развития. Последующая практическая разработка концепции переживания, вылившаяся к концу 1990-х в создание нового подхода понимающей психотерапии, оправдала надежды первых и опровергла скептические оценки других.

Основная трудность в принятии научным сообществом новой теории переживания была обусловлена не всегда адекватным пониманием той объективной реальности, которую Василюк обозначил термином деятельность переживания. Выделяемый им аспект психической реальности не просто «просматривался» деятельностным подходом, но в принципе не улавливался им, поскольку сама эта реальность обнаруживала себя в особых (нестандартных) условиях невозможности реализации актуальных мотивов, установок и ценностей посредством познания и преобразования внешней действительности. Леонтьевская трактовка деятельности как способа существования телесного материального субъекта уравнивала невозможность деятельности с прекращением самой жизни. И в животном мире это действительно так. Однако, как показал Василюк, такая «ситуация невозможности» является неотъемлемым фактом человеческой жизни. В критической ситуации (тяжелая болезнь, смерть близкого и т. д.) человек, не имея возможности по факту ничего изменить, тем не менее что-то делает, преодолевает чувство беспомощности и бессмысленности существования (феноменологическую смерть) и в итоге продолжает жить. И если пытаться сохранить в теории общую трактовку деятельности как единицы жизни, необходимо расширить ее понимание, допустив наряду с внешней предметной и познавательной деятельностью существование особой деятельности, обеспечивающей преодоление субъектом критических ситуаций. Такова, по Василюку, деятельность переживания.

Понятие «переживание-деятельность» иногда ошибочно интерпретировалось как деятельность по формированию переживания-созерцания как явления сознания (по аналогии с перцептивной деятельностью как деятельностью по построению образа). Такое понимание в корне неверно. Под переживанием-деятельностью Василюк подразумевает широкий класс внешних и внутренних действий, осуществляющих перестройку смысловой сферы сознания человека. Специфическим продуктом деятельности переживания выступает производство смыслов. Переживание-созерцание является не продуктом, а «одним из уровней построения переживания-деятельности» (с. 180)^[2]. Введение в отечественную психологию категории переживания-деятельности принципиально меняло представление о соотношении переживания и деятельности, сложившееся в рамках теории деятельности А.Н. Леонтьева. Положению Леонтьева о первичности деятельности и вторичности переживания Василюк противопоставляет:

• взгляд на деятельность как одну из форм течения переживания (например, работа может выступать для индивида психологическим средством облегчения тяжелых эмоциональных состояний);

• рассуждение о возможности перетекания переживания и деятельности друг в друга и даже реализации их в одном и том же акте (см. с. 176);

• вывод об особой функции переживания по отношению к деятельности. Переживание не ведет непосредственно к реализации внутренних необходимостей жизни, замечает он, но «оно направлено на восстановление психологической возможности деятельности по их реализации» (с. 175).

Вышесказанное свидетельствует о том, что концепция переживания Василюка в той же мере развивала теорию деятельности, в какой и полемизировала с ней. Эта полемическая сторона его взглядов по отношению к теории деятельности в значительной степени усиливалась благодаря введению им в оборот ряда положений культурно-исторической теории Л.С. Выготского – главного оппонента Леонтьева в его заочной дискуссии о природе переживания.

* * *

Вопрос о культурно-исторической детерминации переживания поднимается Василюком в последней главе монографии после изложения основных идей собственной концепции. Он утверждает историчность сложных человеческих переживаний, иллюстрируя свой тезис леонтьевским примером сравнения характера переживаний узников Шлиссельбургской крепости, страдающих от невозможности осуществления свободной сознательной деятельности, и переживаний античного раба, в принципе не знающего иного положения. «Реализация культурно-исторического подхода в изучении переживания, – развивает он далее свою мысль, – предполагает анализ трех взаимосвязанных вопросов: (а) каковы специфические культурные средства переживания? (б) каковы особенности процесса их освоения? (в) каков характер участия других людей в этом освоении и в переживании индивида?» (с. 160). Василюк говорит о культурных «схематизмах сознания», отражающих исторически накопленный опыт переживания типичных жизненных ситуаций. Эти «схематизмы» выступают формой осмысления человеком обстоятельств его жизни и составляют культурно заданную форму индивидуального переживания. Работа переживания в ситуации кризиса связана с вхождением в новый «схематизм» и глубинной перестройкой всего сознания. Подобная работа не может быть проведена индивидуально. Для ее осуществления необходим Другой как живое воплощение иного миропонимания, соответствующего новому «схематизму». Процесс смены культурных «схематизмов сознания» и обусловленная этой сменой динамика переживания прослеживаются Василюком на примере переживаний Родиона Раскольникова, проходящего путь от болезненной разобщенности с людьми и стремления возвыситься над ними (индивидуалистический «схематизм сознания») к чувству единения и служения людям («схематизм» христианской любви к ближнему, воплощенный в образе Сони). Несмотря на яркость литературной иллюстрации, заключительная глава монографии в целом оставляет впечатление предварительного наброска в разработке данной темы. Это признает и сам автор, отмечая, что «ни эрудиция автора, ни рамки настоящей работы не позволяют дать исчерпывающие ответы на эти вопросы» (с. 160). Насколько нам известно, намеченная в книге собственно историческая линия исследований переживания не получила у Василюка теоретического продолжения. Однако идея вовлечения человека в новые области человеческой жизни и практики (философскую, научную, сферу искусства), новые «миры» переживания нашла практическое воплощение при разработке им позднее базовых техник понимающей психотерапии (эмпатия актуализирует клиента как поэта своего переживания, кларификация – как его исследователя, майевтика – как философа переживания). Итак, в своей концепции переживания Василюк опирается на три главных принципа культурно-исторической теории: принцип историзма, идею знакового опосредствования, представление об интерпсихической стадии развития высших психических процессов.

Федор Ефимович неоднократно отмечал, что в своем анализе переживания он отталкивался от той линии его исследований в психологии, которую заложил Л.С. Выготский. Кратко суть учения Выготского о переживании можно выразить в следующем. В переживании, в отличие от отдельных функций, дана связь сознания. Поэтому именно переживание является подлинной единицей сознания. В переживании отражаются особенности среды в ее отношении к личности. Переживание есть единство среды и личности. Переживание сопряжено с конфликтной ситуацией, через которую в данный момент проходит индивид. Поворотные пункты в развитии переживания отражают изменения личности в целом. Соответственно, переживание может рассматриваться также как единица личности.

Василюк перенимает выделенную Выготским триаду: переживание – сознание – личность. Переживание понимается им как разворачивающееся на разных уровнях сознания: бессознательное, собственно переживание, сознавание, рефлексия. А предлагаемая концепция переживания мыслится как вклад в разработку теоретических оснований новой психологической практики – «личностной» практики, профессионально взаимодействующей не с больным, учащимся, работником производства и проч., а «с человеком во всей полноте, конкретности и напряженности его жизненных проблем» (с. 29). Одновременно Василюк проблематизирует тезис Выготского о переживании как единстве среды и личности. Именно это единство становится предметом его специального исследования. Он поднимает вопрос о носителях переживания. В качестве таковых он выделяет:

• органы тела;

• психические функции (это может быть забывание, иллюзии восприятия, усиленная, но непродуктивная работа мысли – «мыслемешалка»);

• нарушения поведения (так, подросток, испытывающий недостаток внимания, может совершить асоциальный поступок, привлекая тем самым внимание окружающих);

• различные формы деятельности (в частности, в XIX веке путешествие считалось лучшим средством пережить неразделенную любовь).

Все перечисленные явления являются «знаком», формой течения переживания. В данной трактовке переживание переставало быть только явлением сознания – переживанием-созерцанием, каким оно по-прежнему оставалось у Выготского, но превращалось в переживание-деятельность.

Новые страницы истории культурно-исторической традиции исследования переживания открыли в XXI веке публикации записных книжек Л.С. Выготского. В одной из них, датированной октябрем 1933 года, мы читаем: «Структура переживания: внутренняя структура (осмысленность и ее разные степени + разная степень внутренней свободы + пассивная и активная стороны переживания – passiones и actiones – в переживании единство страдания и действования) (выделено мной. – М.Ч.) + системная связь переживания (то есть ткань, в которой дана клетка). Суть: системное и смысловое строение переживания»^[3]. Значение этого фрагмента невозможно переоценить. Этот небольшой отрывок представлял собой квинтэссенцию принципиально нового взгляда на природу переживания и содержал революционную для классической психологии мысль: переживание действенно. Данные материалы впервые стали известны широкому читателю в 2015 году, в то время как теория переживания как деятельности в критических ситуациях была выдвинута Василюком в середине 1980-х годов. Следовательно, 30-летний молодой ученый, сам того не ведая, буквально шел по следам Выготского, двигаясь в русле его идей. Этот факт говорит о том, что Выготский и Василюк жили и мыслили в некоем общем ментальном поле, в единой логике, очерченной методологией культурно-исторического подхода. До сих пор идея переживания-деятельности генетически связывалась, в том числе самим Василюком, с теорией деятельности А.Н. Леонтьева (логику его рассуждений мы описывали выше). Приведенный фрагмент показывает, что понимание переживания как действия (причем не опосредованно, а вполне буквально) присутствовало уже у Выготского. Вторая важная мысль, содержащаяся в указанном отрывке, заключалась в утверждении, что переживание существует не изолированно, а в некой системе, в рамках которой оно может обладать разной степенью осмысленности и свободы. Эта система способна перестраиваться. Этим и обусловлена динамика переживания.

Василюк считал «производство смысла» главным продуктом деятельности переживания. В «Психологии переживания» категория смысла автором специально не анализируется. Ее содержание он черпает у своего учителя А.Н. Леонтьева, попутно указывая на неоднозначность этого понятия в теории деятельности. Он выделяет у Леонтьева три значения понятия «смысл», задаваемые тремя основными оппозициями: (1) значение (как единица знания о действительности) – смысл (как единица отношения к ней); (2) эмоция – смысл; (3) бессмысленность – осмысленность.

Особенно высоко Василюк оценивал представление Леонтьева о смыслообразующих мотивах, побуждающих и вдохновляющих человека, придающих смысл его жизни и деятельности. Смысл также рассматривался Леонтьевым как одна из образующих сознания. Однако изменения в смысловой сфере он в соответствии со своей основной идеей считал производными от деятельности человека во внешнем мире. Динамика сознания есть «внутреннее движение его “образующих”, включенное в общее движение деятельности, осуществляющей реальную жизнь индивида в обществе»^[4].

Идея смыслового строения сознания являлась центральной и для Л.С. Выготского. Более того, весь завершающий этап развития культурно-исторической теории (1932–1934) был напрямую связан с разработкой им понятия «смысл» в рамках по существу новой теории динамических смысловых систем^[5]. Смысл, считал Выготский, связывает отдельные функции внутри сознания. Смысл есть единство аффекта и интеллекта. За пределами сознания смысл предстает как общая интегральная характеристика отношения человека к миру. Василюк, отталкиваясь от идей Леонтьева, приходит, по существу, к тем же выводам. Смысл, утверждает он, есть «эмоция с-мыслью, эмоция, просветленная мыслью» (с. 42, сноска 30). «В рамках отношения сознания к бытию работа переживания состоит в достижении смыслового соответствия сознания и бытия» (с. 45). В записных книжках Л.С. Выготского можно обнаружить еще один аспект рассмотрения проблематики смысла. Отдельный смысл, отмечает Выготский, дискретно не проявляется. Реально существует континуальное поле смыслов, или смысловое поле. И каждый смысл этого континуума упирается в смысл целого мира. Мышление может двигаться как в рамках уже сложившегося смыслового поля, так и против тенденций смыслового поля, но в осознании этих полей. Ограниченность свободы мышления сложившимися смыслами оборачивается несвободой на уровне действия. Фактически это то, что Василюк называет критической ситуацией, когда ни познание, ни действие психологически ничего не могут в ней изменить. Это смысловой тупик. Каков же выход из этого тупика? Выготский связывает его с обретением свободы мышления, преодолевающего смысловые стереотипы. «Главное в мышлении – свобода: ich kann was ich will. Отсюда она переносится в действие. Но зарождается свобода в мысли»^[6]. Таким образом, в отличие от Леонтьева, полагающего, что выход из любой проблемной ситуации лежит в плоскости «общего движения деятельности», Выготский видит его в способности человека подняться в своем мышлении над смысловым полем, преодолеть ранее сложившуюся систему смыслов. Между этими двумя вариантами ответа на вопрос о путях выхода из критической ситуации Василюк, на наш взгляд, тяготеет не к Леонтьеву, а к Выготскому. Подобно Выготскому, основания возникновения критической ситуации и выхода из нее он усматривает в перестройке смысловой сферы личности. Однако, в отличие от Выготского, главную роль в открытии новых смыслов он возлагает не на мышление, а на переживание как интегральную единицу сознания.

* * *

Еще одна важная линия, прослеживающаяся в монографии «Психология переживания» и выходящая за рамки разработки собственно проблематики переживания, связана с общим развитием логики автора в направлении сближения ее с экзистенциальной научно-философской мыслью. Это выразилось прежде всего во введении им понятия «жизненный мир». Переход от «онтологии изолированного индивида» к «онтологии жизненного мира» Василюк обосновывает через обращение к леонтьевскому понятию мотива как предмета потребности и репрезентанта (в его интерпретации) жизненного мира личности. Параллельно он ссылается на понятие жизненного пространства и психологического поля К. Левина.