© Е. Дж. Баранова, текст, 2026

© Е. Дж. Баранова, текст, 2026

© А. Маркина, обложка, иллюстрации, 2026

© Формаслов, 2026

* * *

А во-вторых, меня любили пчелы

«Поговори как флейта и как лес…»

 
Поговори как флейта и как лес
как заливное озеро над лугом
как плачущая луковка небес
как первая ночевка у подруги
 
 
я тень твоя я тьма твоя я тмин
на ржавом теле молодого поля
поговори – отсюда до седин
до солнца до пыльцы до вакуолей
 
 
У клевера дыхания займи.
(Он родственник, он тоже мотыльковый.)
Так зарастает просека людьми,
так обреченный выглядит здоровым.
 
 
Так я гляжу – из платья, из глуши
дворцовой/парковой – а черт с ним —
изначальной.
Поговори со мною. Подыши
одним коротким воздухом зеркальным.
 

«И если я тебя умру…»

 
и если я тебя умру
и если докурю
я стану веткой на ветру
короной фонарю
 
 
я стану хмель и бергамот
гнедая пустельга
ты мой аргон ты мой азот
а я всего лишь а —
 
 
из этих ниточек пошит
Губанов например
я пронесу тебя как щит
несет госпитальер
 
 
и если шепот если крик
и есть ли тишина
во мне живет твой черновик
и чисел племена
 

«А во-вторых, меня любили пчелы…»

 
А во-вторых, меня любили пчелы,
их свадебные крылья трепетали,
когда мы виделись.
На солнечном рассоле
я выросла счастливой и высокой.
 
 
Пчелиный ливень в ящиках бездонных
по крошкам собирал меня и брата.
Я выросла счастливой… На ладони
лежит пчела и пробует проснуться.
 
 
Пчела, пчела, какой-то был экзамен,
но мы его, наверно, пропустили.
Теперь ты смотришь сложными глазами,
и осень не прощается с тобой.
 
 
Но разве осень помнит, что мы живы,
что «человек» не означает «улей».
Ни вереска – ухабины, ушибы, —
ни клевера. – Пожалуйста, проснись!
 

«У меня так много к тебе, так мало…»

 
У меня так много к тебе, так мало,
что порой затапливает корабль,
выбегают шлюхи из пены перьев,
выбегает вышколенный оркестр,
вот лимонный сок для прекрасной дамы,
вот плывут ракушки ее корсетов,
как грибные панцири насекомых,
как беззубый маятник темноты.
И скользит дельфином майорский мостик,
и белеет лед на предплечьях палуб.
– Ты хотела этого?
– Я хотела.
И уносит радио океан.
 

«Однажды ты дал мне столько любви…»

 
Однажды ты дал мне столько любви,
что я не умела ее носить,
я только смотрела, как носят другие,
жалела изодранные края.
 
 
Однажды ты дал мне столько любви,
что я держала ее за дверью,
купала, взвешивала, сушила,
роняла розовый поводок.
 
 
Однажды ты дал мне столько любви,
что я проснулась в четыре тридцать,
и стрелки внутри у меня сломались.
 
 
Теперь я не знаю, откуда вечер
приходит в сломанные глаза.
 

Миньона

 
Я тяжкую память твою берегу…
 

Осип Мандельштам

 
Не леденцами поцелуев
щека была удивлена.
Ты спрашивал меня большую,
а отвечала лишь она —
 
 
дичок, крушинница, трехлетка,
пират, сластена, мушкетер.
– Ты любишь вафельки? Я – редко.
Пойдем по радуге во двор.
(Мне тридцать семь! Какие шутки!)
 
 
– Смотри, как Рыжик цапанул!
Пойдем туда, где жарко/жутко,
где круглолицые маршрутки
везут хоть в Ялту, хоть в Стамбул.
 
 
(Меня морозит!)
 
 
– Видишь лужу?
А лужи нет, у ней дела.
Вот так придумываешь ужин,
глядишь – ни ужина, ни мужа,
и жизнь прошла.
 

«Красивый польский мальчик говорит…»

 
Красивый польский мальчик говорит,
и я теряю голову, на вид
мне тридцать шесть,
мне тридцать шесть и шесть.
(Куда она укатится – Бог весть?)
Пусть катится сквозь Польшу и поля,
мой лоб – всего лишь медная земля,
затылок – огороды и холмы,
я – полый шар небесной глубины.
Я так пуста, божественно пуста,
прости меня – кудрявый я кустарь,
чумазое досталось ремесло —
и головы утеряно весло.
 

«Если ты мне сегодня не снился…»

 
Если ты мне сегодня не снился,
значит, ты снился кому-то другому.
И это совершенно непостижимо,
как летающая тарелка в зубах терьера,
как поцелуй в эсесовской форме,
как водитель маршрутки,
цитирующий Сервантеса.
 
 
Если ты мне сегодня не снился,
значит,
какая-то,
кто-то,
какой-нибудь
или котейка персидской породы
прятались в клетках твоей рубашки,
совершали наглое воровство.
 
 
Если ты станешь не сниться дальше,
я удивлюсь/позвоню/привыкну
совсем,
навсегда,
а может быть, до субботы
(тогда я отправлюсь в парк, где вчера бывали,
и обниму его охлажденный звук).
 

«Мой акварельный друг…»

 
Мой акварельный друг,
душа твоя – песок,
вокруг звенят ковры и движутся верблюды,
и если бы ты мог,
да, если бы ты мог,
пришел бы и увез
куда-нибудь отсюда.
 
 
То тихо расстрелять, то высечь провода,
то праздник опоздал, то дедушка не вышел.
Вокруг такой мороз, что долгая вода
слезает по щеке и падает на крышу.
 
 
И в этом простота, валежник, пустельга,
на Воробьевых пар и колкие скамейки.
Душа твоя – песок,
не в этом ли беда,
не оттого ли лжет в смартфоне батарейка?
 

«Ты странный…»

 
Ты странный
(я люблю тебя),
ты странный.
 
 
И в этом столько
– стук печатных губ.
 
 
И в этом столько
– солнечный паук
из мушек собирает оригами.
 
 
Ты стра —
Ты – нный.
Ты снился на субботу
(Матрена Скотница,
Игнат Козлобород).
 
 
Ходил вокруг меня, как водят вальс,
как водят 5-Б смотреть на мертвых.
(Замрите, дети, Коля, не шуми,
представьтесь, дети, это аллозавр.)
 
 
Алло, алло —
и странствия,
и страх.
Алло, алло —
стекло для лаборанта.
 
 
Какой ты странный —
хочется сказать,
но всюду блеск окаменевших капель.
 

«Липки»

 
Делить снотворного таблетку,
во сне пить кофе с молоком,
смотреть, как нежные соседки
следят за каждым сквозняком.
 
 
Где сердца лепетал разведчик?
Чьего коснулась я плеча?
Бродить по квадратуре речи,
не целоваться по ночам.
 
 
И спорить, спорить от избытка,
нести кристальную херню.
О пятидневная ошибка!
Руссо, Камю.
 
 
Потом за завтраком – убийца! —
от мяса отчищать нагар,
спешить туда, где слог струится
и колосится семинар.
 

«Из керамического улья…»

 
Из керамического улья
слова взлетают просвещенные.
Кого с тобою обманули —
не Маяковского с Крученых ли?
 
 
Одежда дрожью не встревожена,
не исцелована передняя.
Я так тебя теряла, Боже мой,
от первого и до последнего.
 
 
Скользила лодочкой по пенному,
по полю минному мешалась.
От вулканического плена я
рубашкой писем защищалась.
 
 
И вот закат линяет искрами,
в латуни гибнет позолота.
Я так тебя теряла истово,
что не заметила кого-то.
 

«Пшеничное поле с воронами»

 
Я хочу целоваться, так хочу целоваться.
 
 
– Рядом с камином в особняке Ростовых
– Рядом с Наташей в собрании сочинений
– Шевеля кандалами скользких дверных цепочек
– Облокотившись на пирамиду в Лувре
 
 
Но взрослые люди так не целуют,
или
взрослые люди так берегут талончик,
они занимают очередь, смотрят в кассу,
они улетают к греческому посольству.
 
 
Помнишь,
когда-то я повредила ногу,
долго хромала
сквозь виноградник в Арле,
пересекала пшеничное поле —
птицы
черными буквами мертвому улыбались.
 
 
От поцелуя многое не зависит,
но целоваться стоит, пока мы живы.
Мертвые губы слушаются не лучше,
чем проститутки слушаются Ван Гога.
 
 
– Чем пирамиды слушаются Хеопса
– Чем запятые слушаются Толстого
– Чем я тебя стану слушаться,
если встречу,
а ты меня снова-снова не поцелуешь.
 

«Проблема в том, что я тебя люблю…»

 
Проблема в том, что я тебя люблю,
и я не знаю, что мне с этим делать.
Пока ольха стремится к ноябрю
дикорастущим облаком омелы,
пока граненый маленький таджик
вычесывает гриву Подмосковья,
я говорю с глотателями книг,
с Полиной, с Олей.
Глядит грибницей выросший район,
звоню в доставку, жалуюсь фастфуду,
и жизнь моя похожа на бритье
чужим станком,
и ржавчина повсюду.
И кто здесь Брут, и кто мне виноват,
зайти легко, а вывезешь – едва ли.
Я воровала, помню, виноград,
и то, как пальцы от него линяли,
и то, как долго руки отмывать,
и то, как снится ягодная кожа,
не ела столько месяцев мускат,
теперь похоже?
 

«Легко клевали ласточки бровей…»

 
Легко клевали ласточки бровей
ростовскую прозрачную пшеницу,
и жизнь меня срезала, как хорей,
не смеющий с анапестом сродниться.
 
 
Испуганными стеблями вилась,
касался слез водопроводный иней.
Я с сестрами утрачивала связь —
такими же цветами водяными.
 
 
Сложи меня, пожалуйста, в альбом,
среди пергамента, среди цветного вальса.
Легко клевали ласточки…
Потом
он долго пил и долго сомневался.
 

«Я знаю, ты меня оставишь…»

 
Я знаю, ты меня оставишь,
вопрос не времени, но слуха.
Мы слышим разное, товарищ/
дурак/любимый/детка/сука.
 
 
Я вижу яблоко; ты видишь
нехватку сахара, бензина,
кто с Евой говорил на идиш,
кто Керберу трепал щетину.
 
 
Я очень женщина, мне жарко,
мне жадно до всего живого.
Зачем постылые подарки
от вымысла полубольного,
 
 
когда есть луковая кожа,
есть анемоны поцелуев?
Мы слишком разные, похоже.
Не потому ли я ревную?
 

«Спи, с кем хочешь…»

 
Спи, с кем хочешь,
говори, с кем хочешь,
ничего изменится для нас.
Спит над Воробьевыми платочек
синий, как Платонова рассказ.
 
 
Нет у революции начала,
видишь, белка ест с твоей руки,
спи, с кем хочешь,
я же обещала,
обещали глине черепки.
 
 
Копятся скорлупки на опушке,
злится меховое существо —
я ревную, только если Пушкин,
да и то ревную не его.
 
 
Я совсем не женщина, я брызги,
а вода не любит моряков.
Если я и плакала при жизни,
то, пожалуй, только для стихов.
 

Мужчина и женщина

 
На улице – Евгений Рейн,
на сердце – Boney M.
Приткнуться некуда, и лень
догрызывает мем.
 
 
Но длить карманный сериал…
Уволь! Уволь! Уволь!
Не для того меня создал
Лелуш или Шаброль.
 
 
Не для того без запятых
неслась по временам,
чтоб вспоминать, как дышит «ты»,
присматриваясь к «нам»,
 
 
чтоб ноготь сокращать до «но»,
любовник – до «люби».
Когда горит Бородино,
никто не впереди.