Часть 1: Одинокий смотритель праздника

Глава 1. Утро в «Парке Забытых Чудес»

Солнце поднималось над мёртвым городом медленно, словно нехотя. Его лучи, пробиваясь сквозь вечную серую дымку, ложились на ржавые крыши, пустые оконные проёмы и потрескавшийся асфальт. Но там, где город кончался, начинался он — Парк Забытых Чудес.

За высоким забором, увитым сухим плющом, жизнь ещё теплилась. Здесь солнце встречали иначе — с радостью, с тихим достоинством старого механизма, который помнит лучшие времена.

Руф проснулся за пять минут до будильника. Так было всегда, сколько он себя помнил. Старые часы на тумбочке показывали без четверти шесть, но он уже сидел на краю кровати, разминая затёкшие за ночь пальцы. Комнатка его была крошечной — бывшая каморка механика под восточной трибуной летней эстрады. Стены, обшитые выцветшими афишами, хранили запах машинного масла и сухой травы.

Он зажёг керосиновую лампу, и жёлтый свет выхватил из темноты морщинистое лицо, отражённое в мутном зеркале. Руф посмотрел на себя — как смотрел каждое утро — и усмехнулся.

— Ну, здравствуй, старина. Ещё один денёк.

Ему было шестьдесят два. Или шестьдесят три — он давно сбился со счёта. Лицо его напоминало карту местности, исчерченную временем: глубокие складки у глаз, две вертикальные морщины между бровей, седая щетина на подбородке. Руки — в тёмных пятнах от масла, которое въелось так глубоко, что никакое мыло не брало. Но глаза… Глаза у него были удивительные: выцветшие, светло-серые, с тёплой искоркой в глубине. Глаза человека, который давно всё понял и принял.

Он оделся неторопливо: комбинезон с десятком карманов, тяжёлые ботинки на шнуровке, старая кепка с козырьком, которую он никогда не снимал на улице. В карман — неизменная маслёнка, отвёртка, кусок ветоши. Руф вышел наружу.

Утренний воздух был прохладен и пах ржавчиной — обычный запах города за забором. Но здесь, в парке, к нему примешивалось что-то ещё: запах старого дерева, нагретого солнцем, и едва уловимый аромат сладкой ваты, который, казалось, навечно впитался в землю.

Парк просыпался вместе с ним.

Главная аллея тянулась от ворот до центральной площади, где возвышалось Колесо Обозрения. По бокам стояли павильончики, ларьки, киоски — пустые, но не заброшенные. Руф поддерживал их в порядке, как поддерживают старые фотографии в семейном альбоме. Он прошёл мимо тира с покосившимся прилавком, мимо лавки со стеклянными банками, где когда-то продавали леденцы на палочках, мимо будки «Предсказатель судьбы» с молчаливым манекеном внутри.

Каждое утро начиналось одинаково — с обхода.

Первый пункт — Карусель.

Она стояла под деревянным навесом, украшенным облупившимися ангелами и гирляндами потускневших лампочек. Двадцать четыре лошадки — белые, золотые, вороные — замерли в вечном беге по кругу. Руф подошёл к пульту управления, снял предохранительный колпак и нажал большую зелёную кнопку.

Где-то в глубине механизма щёлкнуло реле. Загудел старый электромотор. Лошадки дрогнули и медленно, со скрипом, поплыли по кругу.

Руф слушал.

Скрип был правильный — мерный, убаюкивающий. Никакого металлического визга, никакого надрывного скрежета. Он достал маслёнку и капнул несколько капель на ось центральной шестерни. Звук стал мягче, словно карусель вздохнула с облегчением.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Руф. — Бегайте пока.

Следующими были Американские горки. Точнее, то, что от них осталось, — деревянная конструкция с крутыми спусками и мёртвыми петлями, давно не видевшая вагонеток. Но рельсы ещё держались, и Руф проверял каждое крепление, каждую доску, каждый болт. На это уходило больше часа, но он не торопился. Времени у него было сколько угодно.

— Ну что, старина, как самочувствие? — спросил он, похлопывая ладонью по опорному столбу. Дерево ответило глухим гулом, и Руф удовлетворённо кивнул. — Держишься. Молодец.

Колесо Обозрения он навещал последним — как самого старого и уважаемого друга. Громадная конструкция возвышалась над парком, и с её вершины можно было увидеть весь город. Руф включал освещение лишь по вечерам, но каждое утро проверял противовесы, смазывал подшипники и садился на минуту в одну из кабинок — ту, что с жёлтым номером «семь».

Кабинка слегка покачивалась. Ветер посвистывал в щелях. Руф доставал из кармана ветошь и протирал окно изнутри — не потому, что это было нужно, а потому что так было заведено.

С высоты город выглядел почти красивым. Крыши, улицы, пустые площади. Вдалеке, на горизонте, поднимались трубы Атомной Электростанции — массивные, серые, с красными проблесковыми огнями на верхушках. Оттуда доносился низкий, утробный гул, который Руф привык считать дыханием спящего великана.

— Ничего, — сказал он городу. — Мы ещё повоюем.

К девяти утра обход был закончен. Руф вернулся в каморку, заварил чай (вода грелась на самодельной спиртовке) и сел на крыльцо, глядя, как солнце поднимается выше, растапливая утренний туман.

Парк вокруг него оживал. Запели первые птицы — немногочисленные, но верные, свившие гнёзда под крышей заброшенной эстрады. Где-то вдалеке что-то стукнуло — наверное, ветер хлопнул незапертой дверью в городе. Но здесь, внутри забора, было спокойно.

Руф допил чай, вытер губы тыльной стороной ладони и поднялся. День только начинался, а дел было ещё много.