© Сухов Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть I. Дело с изюминкой

Глава 1. Разговор с подполковником Фризиным. 1948 год, вторая половина декабря

Этот декабрьский пасмурный день выдался изрядно холодным. Свинцовое мрачное небо затянула густая стая перистых облаков, через которые слабо проникал солнечный свет, что лишь усиливало стужу и сырость. Радовало лишь отсутствие сильного ветра, столь типичного для этого времени года.

Фрунзик Рубенович Казарян (начальник отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб») еще с утра почувствовал себя скверно. В горле першило, глотать становилось трудно; временами накатывала слабость и донимал стылый озноб, отсутствовало всякое желание общаться с кем-либо, а потому большую часть времени Фрунзик Рубенович провел в кабинете, сидя в кресле, – отменил все запланированные встречи. К обеду болезненные ощущения резко усилились: невыносимо разболелась голова, а в глазных орбитах так сдавливало, как будто кто-то неведомый, поселившийся в его черепной коробке, всерьез надеялся выдавить ему изнутри глазные яблоки. Временами свет перед ним мерк и он видел перед собой лишь размытые образы.

Во втором часу дня товарищ Казарян, сказавшись больным, отправился домой. Новенькая «Победа» (всего-то месяца полтора назад полученная в числе трех в распоряжение треста) довезла его до трехэтажного желтого дома на улице Гоголя близ Лядского сада, в котором он проживал последние три года, что составляло предмет его тайной гордости. Этот дом был одним из красивейших в городе – с высокими окнами, выполненный в стиле модерн, с обилием декоративных элементов и с богатой лепниной, – и разительным образом отличался от зданий, стоявших по соседству. До революции строение принадлежало богатому казанскому купцу Чукашеву, владевшему в городе несколькими магазинами. Здание использовалось как доходный дом: на первом этаже размещалась аптека Шварца (самая именитая в городе), а квартиры на втором этаже сдавались состоятельным людям (место красивое, рядом Лядской садик, до центра рукой подать).

Отпустив машину, Казарян направился к аптеке, чтобы купить медикаменты, но аптека закрылась на обеденное время. Посетовав на неудачу, тяжело ступая, он вошел в дом через парадный вход и стал подниматься по винтовой лестнице на второй этаж, придерживаясь за металлические перила. Поднявшись на лестничную площадку, он открыл дверь своим ключом и вошел в прихожую размером с волейбольную площадку.

Фрунзику Рубеновичу досталась лучшая квартира в доме, она выигрывала не только своей огромной площадью (что само по себе приятно), но еще и внутренней отделкой. В каждой комнате стояли изразцовые печи небесного и светло-зеленого цветов, архитектурная керамика на каминах выполнялась вручную. На квартиру претендовали три человека из администрации республики, и Казаряну пришлось расстаться с крупной суммой, чтобы окончательное решение было принято в его пользу.

За вестибюлем располагались три комнаты. Из огромного зала имелся выход на балкончик, откуда открывался великолепный вид на Лядской сад, а еще имелись кухня, туалет, а также ванная комната, о чем могло только мечтать большинство жителей Казани. Так что о потраченных деньгах жалеть не стоило, они уже окупились многократно.

Фрунзик Рубенович снял пальто, сунул ступни в мягкие тапочки и направился на кухню, чтобы поставить на плиту чайник. При острой простуде он всегда заваривал крепкий индийский чай, после чего маленькими глотками проглатывал раскаленную жидкость и заедал ее липовым медом. Обычно народное средство помогало, он очень надеялся, что и в этот раз чай принесет ему облегчение. Уже проходя мимо зала, он через неплотно затворенные двери вдруг услышал какой-то неясный шум, напоминающий не то легкий шорох переворачиваемых страниц, не то сминание или разрывание бумаги.

– Марине, это ты уже пришла? – удивленно произнес он и, распахнув дверь, вошел в просторный зал. То, что он увидел, заставило оцепенеть. Стол, стоявший прежде посередине комнаты, теперь валялся опрокинутым и с открученными ножками, а в открытых ящиках комода неспешно и как-то очень по-хозяйски копошился… не кто иной, как он сам! Что за наваждение! Фигура, плечи, профиль с хищным носом – все было его! Даже родинка на подбородке! Казарян на секунду зажмурился, стараясь избавиться от видения, но оно никуда не пропадало. Не мог же он сойти с ума во время простуды!

Фрунзик Рубенович, приоткрыв от удивления рот, непроизвольно сделал шаг вперед, чтобы понять, в чем тут дело, и в этот момент неизвестный, интересовавшийся содержимым его комода, мгновенно выхватил из наружного кармана пиджака пистолет и нажал на спусковой крючок. Гулко прозвучал выстрел. Пуля вошла в левую сторону груди Казаряна, и он молча с громким стуком упал на паркет. Его крупные, слегка навыкате темно-карие глаза немигающе и удивленно взирали в потолок. Он умер, не успев понять, что же произошло…

* * *

Виталий Викторович, достав из ящика несколько чистых листов бумаги, принялся писать еженедельный отчет. Следовало отразить статистику преступлений и правонарушений за последние дни, которая совсем не радовала. С отменой смертной казни в мае 1947 года криминогенная ситуация в городе резко ухудшилась. Особенно часто стали использовать огнестрельное оружие, которое привозили с фронта с собой фронтовики: кто в качестве сувенира, а кто для осуществления преступных замыслов. В рост пошли разбойные нападения, грабежи, квартирные кражи. Следовало принимать чрезвычайные меры, которые могли бы сбить волну преступности.

На письменном столе нетерпеливо задребезжал телефон. Отложив в сторону ручку, майор Щелкунов поднял трубку и произнес:

– Слушаю.

– Виталий, давай зайди ко мне, – услышал он голос начальника уголовного розыска города подполковника Фризина.

– Есть, – ответил Виталий Викторович.

Сложив исписанные листы в стопку, Щелкунов открыл сейф, положил их на полку, после чего закрыл дверцу и вышел из кабинета.

Когда Виталий Викторович вошел в кабинет Фризина, тот сидел за столом и смотрел на него с некоторой тревогой, что никак не вязалось с жестковатым и отнюдь не сентиментальным характером Абрама Борисовича.

– Что случилось? – поинтересовался майор Щелкунов, пытаясь понять, что означает взгляд начальства.

– Убийство, – посмотрел в сторону подполковник Фризин, что еще больше насторожило Виталия Викторовича.

– Что именно произошло? Разбой, налет? – стал задавать уточняющие вопросы майор Щелкунов. – Вооруженное нападение? Орудовала банда или одиночка?

– Не думаю, что банда, – в некоторой задумчивости произнес начальник уголовного розыска, обратив наконец взор на начальника отдела по борьбе с бандитизмом. – Как мне тут доложили, в собственной квартире час назад убили начальника отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб» Казаряна.

– Абрам Борисович, а почему ты меня дергаешь? – хмуро посмотрел майор Щелкунов на своего непосредственного начальника. – Это дело, скорее, надо обэхаэсникам передавать. Это их прерогатива, вот пусть они и копают… Наверняка здесь без воровства не обошлось. А потом, одна квартира Казаряна чего стоит! Как он ее получил? За какие такие заслуги? А у меня сейчас забот – во! – резанул ладонью себе по горлу Виталий Викторович.

Поднявшись, подполковник Фризин подошел к окну. Некоторое время он всматривался в сад «Черное озеро», засыпанный снегом, а потом, повернувшись, произнес:

– Уже не первый год живу в Казани, а все никак не могу привыкнуть к этим холодам. В Одессе сейчас минус три градуса, а тут у вас под минус тридцать будет! Похоже, что в Казани люди позакаленнее будут, некоторые даже шапок не надевают… Как-то решил пешком пройтись, и смотрю – на трамвайной остановке дядька крупный стоит, женщину какую-то провожает. А на нем всего-то одна рубашка и ворот до самого пуза расстегнут. Вроде бы и не пьяный… И от всей его фигуры пар по сторонам расходится. У меня уши от лютого холода замерзли, а ему хоть бы что! Простоял он так минут пятнадцать! Дождался трамвая, посадил свою барышню, помахал ей ручкой, закурил папироску и не спеша к дому потопал.

– Абрам Борисович, ведь именно с Поля Ершова Сибирь начинается. Еще до революции у въезда в город стояла высокая арка, сложенная из красного кирпича, а наверху этой арки было написано «Сибирь», – уточнил майор Щелкунов.

Биография у подполковника Фризина была самая что ни на есть революционная. Его отец, профессиональный революционер, за свою деятельность был сослан на каторгу в Сибирь. После Октябрьской революции отец вернулся совершенно больным и, промучившись четыре года, умер от чахотки в Кривом Роге, откуда был родом; не прошло и трех месяцев, как следом за ним отправилась и матушка.

Абрам с братом и еще двумя сестрами воспитывался в детской колонии Юзовки, и когда ему минуло десять лет, он выпустился из приюта. Некоторое время Абрам работал у кулака, дальше коногоном на шахте в городе Сталин^[1], длительное время трудился строителем в Луганске. В 1930 году по комсомольской путевке его направили в уголовный розыск Одессы. В этом же году Фризин принимал участие в разгроме банды Яшки Корейца в одесских катакомбах. Отметив сметливость молодого комсомольца, Абрама Фризина командировали в Зиновьевск^[2] в качестве оперуполномоченного для внедрения в одну из самых дерзких банд города «Черные маски». Не единожды Абрам Борисович находился на грани разоблачения, и только смекалка, пытливый ум и невероятное хладнокровие позволили ему избежать жестокой расправы.

После удачно проведенной операции Фризина назначили уполномоченным отдела уголовного розыска Кривого Рога. Вскоре состоялся его перевод в Днепродзержинск на должность старшего оперуполномоченного. А с началом войны Абрама Борисовича направили начальником оперативного отряда на Северный Кавказ, где он принимал участие в ликвидации банд, орудовавших в тылу войск Северо-Кавказского фронта. В начале 1943 года Фризина, как особо опытного сотрудника, командировали в НКВД ТАССР на должность начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности в Казани. Через четыре года он вновь пошел на повышение, уже в качестве начальника уголовного розыска города Казани.

Повернувшись к майору Щелкунову, продолжавшему простаивать в ожидании, заговорил:

– К чему я все это растолковываю… Если ты сибиряк, так чего же тебе на трудности жаловаться? Мне прекрасно известно, насколько ты загружен, – примирительно произнес Абрам Борисович (Щелкунову даже показалось, что начальник посмотрел на него как-то жалостливо). Потом он немного помолчал и добавил: – Но никто, кроме тебя, в этом деле не разберется по-настоящему. Видишь, как я тебе доверяю, – добавил подполковник Фризин. – А ты артачишься…

– Я, конечно, ценю твое доверие…

– Вот такой разговор мне уже нравится, – заметно повеселел Абрам Борисович и, слегка хлопнув Виталия Викторовича по плечу, добавил: – Так что – приступай!

– Неужели все настолько плохо, – вскинул взор на начальника УГРО майор Щелкунов, – что не могут без меня разобраться?

– Не драматизируй! Не то чтобы плохо, – опять посмотрел в сторону подполковник Фризин. – Просто как-то все запутано в нем. Много всего непонятного. – Вернувшись к столу, он сел на прежнее место, для какой-то надобности взял фарфоровую пепельницу, посмотрел на нее со всех сторон, как если бы разглядывал на боковых сторонах замысловатые кривые линии, после чего аккуратно установил ее на прежнее место. Неделю назад пепельница была полна окурков от «Казбека», который он предпочитал всем остальным маркам папирос, выкуренных до самого патрона (в управлении Абрам Борисович прослыл как заядлый курильщик), а сейчас пепельница представляла собой образчик первозданной чистоты. Фризин не курил уже неделю, жалуясь на тупую боль в левой грудине, но Щелкунов, будучи курильщиком с довоенным стажем, прекрасно осознавал, какой воли требует подобное воздержание. – Выявилось много деталей, которым невозможно найти вразумительного объяснения… Вот мы на тебя и надеемся, что ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности. И вообще – это дело с какой-то подоплекой… В общем, приедешь на место, сам все и увидишь…

– А сам не можешь разъяснить хотя бы в двух словах? – настаивал Виталий Викторович.

– В двух словах не получится, – уже твердо ответил начальник уголовного розыска города. – Я же тебе сказал: приедешь на место преступления, сам все увидишь и узнаешь. Более ничего сказать не могу, потому как мне известно не больше твоего. Короче – ты берешь это дело. – Щелкунов поднял брови, хотел еще что-то произнести, но подполковник Фризин, предполагая, что это может быть возражение, высказаться не дал, завершил разговор твердо: – Вопрос решенный!